Доктор Сон

Ему оставалось только радоваться, что Абра в душе, и надеяться на большой запас горячей воды. Дела, кажется, обстояли скверно.

Наконец Люси вновь обрела способность говорить:

– На этот раз она сломала себе руку.

– Ах вот как. И это все?

– Нет, это не все! – крикнула она тоном ну-почему-мужики-такие-тупые, который он терпеть не мог. Дэвид считал его наследством итальянских предков, никогда всерьез не допуская мысли, что временами действительно мог быть не очень умен.

Он сделал глубокий вдох.

– Расскажи мне, как это случилось, дорогая.

И Люси начала рассказ, который дважды прерывали слезы, и ему приходилось дожидаться, чтобы жена успокоилась. Она, конечно, была предельно утомлена, но в этом состояла лишь часть проблемы. Главное же, как начал понимать Дэвид, заключалось в том, что Люси только сейчас полностью осознала тот факт, который на самом деле могла бы принять уже давно: ее бабушка действительно умирает. Причем мучительно.

Кончетта, которая спала теперь лишь урывками, проснулась после полуночи. Ей захотелось в туалет. Но она не вызвала Люси, чтобы та принесла ей судно, а попыталась встать и добраться до ванной сама.

Старушка сумела только спустить ноги с постели на пол и сесть, когда у нее случился приступ головокружения. Она упала с кровати, приземлившись на левую руку. И кость не просто сломалась, а раздробилась. Люси, вымотанная несколькими неделями ночных бдений у постели больной, к которым она была совершенно не подготовлена, проснулась от криков.

– Она не просто звала на помощь, – рассказывала Люси мужу, – и не просто кричала.

Она визжала как животное. Как лисица, которой размозжил лапу жуткий стальной капкан.

– Представляю, что ты пережила, милая. Это ужасно.

Стоя в нише второго этажа, где рядом с торговыми автоматами нашлось – вот чудо из чудес! – несколько исправных платных телефонов, чувствуя, как ноет потное тело (она ощущала собственный запах, и это точно был не аромат туалетной воды «Дольче и Габбана»), а голова пульсирует от приступа мигрени, первого за последние четыре года, Люсия Стоун точно знала, что никогда не сможет описать мужу, каково ей пришлось.

И каким омерзительным откровением все это для нее стало. Ты думаешь, что понимаешь и принимаешь неотвратимые реалии жизни: женщина стареет, женщина становится дряхлой, женщина умирает, – а потом вдруг до тебя доходит, насколько все сложнее. Потому что ты находишь даму, величайшую поэтессу своего поколения, в луже ее собственной мочи, и она криком умоляет сделать так, чтобы боль прекратилась, прекратилась, о madre de Cristo[20], прекратилась.