Герцог и я

Ему всегда нужен был от нее только наследник, и он его наконец получил. Так что можно было заключить, что она оказалась достойной женой. Он велел, чтобы у ее могильного памятника каждую неделю, невзирая на время года, появлялись свежие цветы и чтобы ее портрет переместили из гостиной в большую залу — туда, где висят портреты самых почтенных членов семейства.

Потом он всецело занялся воспитанием сына.

Впрочем, нельзя сказать, что у него появилось очень много дел в связи с этим, особенно в первые месяцы: ведь ребенка было еще рано учить ответственности за принадлежащие ему земельные угодья и за людей, живущих и работающих там.

Герцог это понимал и, оставив сына на попечение няни, отправился в Лондон, где продолжал заниматься тем же, чем до счастливого события, то есть почти ничем, с той лишь разницей, что теперь неустанно говорил о сыне и заставлял всех, не исключая самого короля, любоваться его портретом, который был заказан вскоре после того, как ребенок родился.

Время от времени герцог наезжал в Клайвдон и наконец, когда мальчику исполнилось два года, решил больше не покидать замок, а посвятить себя только сыну, взяв его обучение в собственные руки.

С этой целью первым делом был приобретен гнедой пони, после чего куплено небольшое ружье для будущей охоты на лис и приглашены учителя и наставники по всем известным человеку наукам.

— Но Саймон слишком мал для всего этого! — восклицала няня Хопкинс.

— Глупости, — снисходительно возражал герцог. — Разумеется, я не ожидаю от него мгновенных и блестящих результатов, однако начинать обучение, достойное герцога, нужно как можно раньше.

— Он еще даже не герцог, — лепетала няня.

— Но будет им!

И Гастингс поворачивался спиной к неразумной женщине и пристраивался рядом с сыном, который молча строил кривобокий замок из кубиков, разбросанных по полу. Отец был доволен тем, как быстро мальчик подрастал, доволен его здоровьем, цветом лица; ему нравились его шелковистые темные волосы, голубые глаза.

— Что ты строишь, сын?

Саймон улыбнулся и ткнул пальцем в кубики. Герцог встревоженно посмотрел на няню — он впервые осознал, что еще не слышал от сына ни единого слова.

— Он не умеет говорить?

Та покачала головой:

— Еще нет, ваша светлость.

Герцог нахмурился.

— Но ему уже два года. Разве не пора ему пытаться говорить?

— У некоторых детей это наступает позже, ваша светлость. Он и так достаточно умный мальчик.

— Конечно, умный. Ведь он из Гастингсов.

Няня Хопкинс согласно кивнула. Она всегда кивала, когда герцог заводил речь о превосходстве своей семьи.

— Возможно, — предположила она, — ребенку просто нечего сказать. Он и так всем доволен.