Хочу тебя испортить

Но… Лучше бы я в ту же секунду сдох.

На хуй мне этот мир?

— Ненавижу тебя! — орет Любомирова и лупит меня ладонями в грудь. — Все из-за тебя! Ненавижу!!!

Когда я додумываю, что там могло произойти, по моему телу такая дрожь прокатывает, кажется, что натуральным образом кожу сдирает. Да я подыхаю на самых высоких оборотах! Но спросить ее не могу. Язык от нёба отлепить не получается. С трудом удерживая лезущие из орбит воспаленные глаза, молча наблюдаю за этой истерикой.

— С тобой нельзя дружить, — захлебываясь слезами, оставляет на моей белой футболке кровавые отпечатки. Их я вижу, ударов не ощущаю. — Тебя невозможно любить! Ты ужасный, бессердечный, эгоистичный ублюдок!

Слышал, что слова могут ударить сильнее кулаков. Слышал, но не верил… Выкручивает нутро. Выскабливает со скрипом и звоном. До жгучего вакуума. До одуряющей боли.

Что за хрень? Что за напасть? Что за… Почему так больно?

Ловлю ее запястья. Безотчетно сжимая, не слышу, что дальше кричит. На кровь смотрю, будто впервые вижу. Ее руки, ее тело… В крови. Запятнана. Она.

…ОНА…

— Пусти меня! Пусти!

И я отпускаю.

— Довел меня до слез? Доволен, правда? Правда?

Сглатываю и, словно немой какой-то, сдавленный звук выдаю. Даже если бы по морде мне залепила, не отреагировал бы… Сейчас нет.

— Что здесь происходит? — бьет по ушам голос мачехи. — Господи, Боже мой!

Если бы я мог так же заорать…

— Варенька! Что случилось?

Зато Любомирову клинит. Замолкает резко, даже рёв свой сворачивает… Только губами дрожит.

— Да объясните же мне, что произошло? — маячит сбоку еще одно светлое пятно.

Так я их воспринимаю, чтобы собственным дерьмом не удавиться.

На хуй.

— Я упала, — шелестит Центурион.

Так тихо, словно за минуту казан горячей каши заглотила. Только сейчас замечаю, что голос у нее сорван.

Когда случилось? Здесь? Или там?

Мать вашу… Мать…

— Как же так? Руки, ноги… Господи, пойдем скорее в дом…

Они уходят, а внутри меня будто какой-то сгусток отрывается. Он пульсирует, огнем горит и мечется по всей грудной клетке. Не могу решить: рад я тому, что Любомирова ушла, хочу пойти за ней или броситься обратно за город, найти ублюдков…

— Не спросишь? — врывается в помутненное сознание голос Чарушина.

— Мне насрать, — долблю по инерции.

Иду до финала. И давлюсь своими же словами. что-то из нутра вырывает. Кашляю, едва кровью не харкаю.

— То, насколько тебе насрать, видно, если что, — цедит этот придурок, пока я дỳшу выплевываю. — Именно поэтому я расскажу, — и замолкает.

Из меня же какой-то дьявол лезет, не иначе.

— Ну? — тороплю не я, он.

— Когда я приехал, два полуголых нарика гоняли твою Любомирову по парковке.

Я вдыхаю.

Глаза выжигает. Грудь по периметру мелкой колючей рябью трясет. Уже не скрываю. Не получается. А Чара, сука, молчит.