Хочу тебя испортить

— Ты свихнулся? — психует Чара на следующий день, когда делюсь с ним планами относительно Франкенштейна. — Он всего лишь ебнутый препод. К тому же дряхлый старик. Я в этом участвовать не собираюсь. И тебе не позволю.

— Не позволишь? — сходу бешусь я. — А не много ли ты на себя берешь? Я за себя сам решаю! А ты, если зассал, так и скажи. Нашелся, бля, праведник!

— Не праведник, но это, мать твою, уже перебор, — свирепо выдвигает Чарушин. — И ты сам это понимаешь. С тех пор, как появилась Любомирова, будто с катушек слетел!

— При чем здесь она? А? При чем здесь она? — взрываюсь я.

Забывая о том, где нахожусь, серьезно повышаю голос. Не видя берегов, опрокидываю несколько свободных столов, прежде чем, наплевав на возмущения препода, вылетаю из аудитории.

Однако и на этом конфликт между нами с Чарушиным не заканчивается. Каждый день он, будто спецом, то и дело выводит меня на эмоции.

— Кстати, если тебе интересно, мы с Любомировой в течение недели вели переписку в инсте…

— Мне неинтересно, — грубо отсекаю, в надежде, что он вовремя заткнется.

— Лады, — равнодушно соглашается и действительно затыкается.

Только меня самого уже несет. Несколько долгих минут делаю вид, что слушаю лектора. Но в башке уже бурлит.

Почему она на него не обижена? Он ведь тоже не единожды был активным участником, когда мы ее или этих беспонтовых баранов пристегивали! Неужели простила? Это вообще возможно?

В груди образуется тугой и жгучий ком нервов. Разгорается, расползается по всему периметру, толкается в горло, перекрывает дыхание, обжигает слизистую…

— Хочешь сказать, эта идиотка после всего, что мы ей сделали, спокойно с тобой общается? — как можно презрительнее выдыхаю я по итогу.

Сам себе противоречу… Похер.

Напряженно смотрю на Чару и жду ответа.

— Я извинился, — ухмыляется он.

И замолкает.

Я сглатываю и цепенею, в последних попытках удержать внутри рванувшие наружу эмоции. Не хочу ничего говорить. Не собираюсь рушить дружбу, которой сильнее всего дорожу.

Вдыхаю. Выдыхаю.

Вдыхаю. Выдыхаю.

Медленно поворачиваю к Чарушину лицо.

— И че за темы у вас? О чем вы разговариваете?

Тот расплывается в ухмылке, которую меня какой-то черт подстегивает смазать кулаком. Возможно, Чара прав, и со мной действительно что-то не то творится.

— А о чем можно разговаривать с девчонкой? Пишу ей, что она красивая, что думаю о ней сутками, что «вкрашен» конкретно… — говорит и ржет, будто это, мать вашу, смешно, — по самые яйца в нее.

Если бы я, блядь, мог думать, этот его смех меня бы насторожил. Но я ни хрена не способен анализировать. В голову бросает кровь. Растирая сознание, забивает этой кипучей смесью самые важные точки. Рвет виски.

Не знаю, что там остается молотить сердцу, но оно молотит.