Нам нельзя

Глубокой ночью под светом звёзд мы стояли у нашей калитки, прикоснувшись лбами.

– Ты серьёзно, предложил? – тихо спросила я.

– Замуж? Конечно.

– Я бесприданница, – тихо усмехнулась я.

– А я приданница? У меня есть комната, руки, ноги, голова. И ты! Ты – самое важное. Для тебя, Кис, я всё сделаю.

– Нам нельзя, Трэш. Пока в школе учимся.

– Жить всё равно вместе будем. Вот увидишь, я тебя добьюсь.

– Откуда ты такой взялся? – рассмеялась я и пошла домой.

Егор не спал. Уже сгонял, посмотрел, кто меня привёз. Замер в прихожей, сложив руки на груди. Вид у меня был не очень.

– Я хочу тебе кое-что рассказать, – Я расстегнула сапоги и с трудом их стащила. Они, похоже, влились в мои ноги. – Только обещай Свете не говорить.

– Когда это ты мать по имени называть стала?

А я даже не заметила. Вот так вот теряешь родственников.

– Влетела. Да?

– Не совсем.

Я рассказала отчиму, что случилось. Он долго думал, как из этого можно найти выгоду. Ничего в его ушлую голову не пришло, и он спокойно отправился спать.

Приняв душ, я тоже поплелась наверх, где рухнула на кровать.

Рядом с подушкой засиял мой телефон. На экране появились бело-сиреневые пионы.

Надо же! Заметил!

Высветился номер под названием «Трэшняк».

– Киса, приходи завтра на биологическую станцию, будем целоваться. Тоха меня с собой берёт на катере. Придёшь, селянка?

– Во сколько? – усмехнулась я.

– В четыре часа. Лядь, конечно, увяжется, она в Тоху вляпалась по самые уши.

– Это секрет.

– Кис, переезжай ко мне.

Меня пробил смех. Точно Трэш одержимый. Только это быстро проходит.

– Я серьёзно. Тебе пилить десять километров до школы. А снег выпадет?

– На лыжах, – ответила я глядя в темноту окна.

– Я даже постельное бельё постирал, ради такого случая.

Больной! С чего он решил, что я к нему переду?

Постирал бельё? То есть у него нет стиральной машины! И по рассказам, там бомжатня. Насколько сильна моя любовь, чтобы бросить этот уютный уголок на чердаке и свалить в притон? Стирать вручную постельное бельё и носки Трэша. Ходить, пи́сать под его присмотром, чтобы никто не тронул. Не спать, потому что кругом пьяные. Вздрагивать, когда бьются в дверь комнаты.

Что это, безрассудство? Глупость и неразумность? Детство в попе заиграло, что вот так в омут с головой? Трэш уже нырнул, и меня тянет на дно.

И как спасательный буёк болтается на поверхности – Света, засадившая в мою голову тягу к прекрасной и сытой жизни.

– Перееду, если поклянёшься, что у нас ничего не будет в постели, – сказала я.

– Опа! Попадос! А с чего это вдруг? – возмущённый голос Трэша немного разочаровал.

– Когда тебе день рождение?

– Девятого мая, не забудешь."

"– До девятого мая ничего не будет, – я его испытывала. – Трэш, я на всю жизнь хочу. Если мы не притрёмся…

– Ты меня не любишь.