Непорочная для Мерзавца

Лучшее, что я могу сейчас сделать, чтобы сохранить остатки себя — послать Киру к чертовой матери, выполоскать из нее все романтическое дерьмо.

Но мне хочется еще немного, еще хоть на один удар сердца, вот так: в тишине, под небом без звезд, с Кирой, которая классно притворяется хорошей девочкой. Настолько мастерски, что я готов поверить всему, что она скажет, принять за чистую монету даже невозможную чушь.

— Эл, хватит воевать, — бормочет она, глотая слезы.

— Готова раздвинуть ноги, грязнуля? — беззлобно отвечаю я.

Она замолкает, разжимает пальцы и медленно отступает. Поворачиваюсь — и перестаю дышать, завороженно разглядывая, как она снимает заколку и волосы пшеничным золотом струятся по плечам.

Я хочу вырвать у реальности этот кадр, потому что что-то подсказывает: так, как сейчас, уже никогда не будет. И эта странная улыбка облегчения на ее губах — самое настоящее, что я видел в своей паршивой жизни. Но она вянет, уступая место непроницаемому взгляду и короткому, деловому:

— Поехали к тебе, Крюгер. Закончим с этим. Надоело.

Она никогда не называла меня Крюгером, но лучше бы еще раз полоснула ремнем по лицу, потому что сейчас куда больнее.

* * *Мы резко меняемся ролями: теперь Кира идет впереди, а я — сзади. Плетусь за ней, словно бездомный пес, которого поманили минутной лаской, дали надежду на тепло, коврик у двери и сахарную кость. Это словно прогулка по каменному мосту, который опадает по кирпичу, стоит сделать шаг. Дорога без возврата, пусть в неизвестность в один конец.

Моя машина всего в паре метров, но кажется, что мы с Кирой идем целую вечность.

Может быть потому, что во мне вдруг оживает странная ватная темнота, и она воет, и просит остановиться, не доводить до конца.

Это трусость, поэтому я пытаюсь вышвырнуть ее из себя, но она каким-то образом прячется в самые далекие уголки сердца.

Я хотел Киру — я получил Киру.

Через пару часов она будет лежать в моей постели, мокрая и довольная, а я, наконец, избавлюсь от болезненной одержимости. И утром снова стану собой: человеком, которого ничто не трогает и ничего не волнует, громадиной из брони по кличке «Maus»[7], которую не пробить даже прямым попаданием в лоб. Только так может закончиться эта история.

Мы снова в одной машине, и снова сидим так, будто одно, даже случайное прикосновение друг к другу, может нас разрушить.

Кира сидит, как отличница перед решающим экзаменом: сумка на коленях, ладони сложены поверх нее, взгляд смотрит точно в затылок водителю. А у меня горят ладони от желания притронуться к ней, получить, наконец, то, чего я хотел до сумасшествия, до сраной трясучки. Но я не могу.

Как будто связали по рукам и ногам, и единственное, что остается: жадно глотать ее запах, упиваться тем, что скоро я перестану дуреть от него, словно подросток.