Изменить 6-го

Будь, мать твою, мужиком и позаботься о ней.

— Не борзей, парень. — В голосе отца послышались угрожающие нотки, а взгляд говорил: «Ты у меня еще попляшешь», но мне было плевать. — Тебе легко судить, а представь, каково сейчас мне."

"— Вообще пофиг, — буркнул я, нехотя следуя за ним по коридору.

Наконец папаша остановился перед одной из многочисленных палат.

— Она там?

— Да, — кивнул он. — Ты иди, а мне надо кое-куда отлучиться.

Ага, к табурету в ближайшем пабе.

— Ладно, — сквозь зубы процедил я, не имея ни малейшего желания просить эту сволочь не заставлять меня расхлебывать все в одиночку.

В очередной раз. — Делай как знаешь.

Отец свалил, оставив меня перед закрытой дверью.

Обуреваемый самыми противоречивыми чувствами, я пытался успокоиться и взять себя в руки. Мне совсем не хотелось входить. Не хотелось видеть то, что предстояло увидеть за порогом ее палаты.

Ее личного ада.

Соберись, придурок!

Трясущимися руками я поправил капюшон, собрав волю в кулак, осторожно постучал и переступил порог.

В глаза бросилась голубая штора, задернутая вокруг больничной койки, а слух резанул низкий утробный рев.

До сих пор мне не доводилось слышать ничего подобного, и надеюсь, больше никогда не доведется. Так звучит разбитое сердце женщины.

— Мам?

Плач на секунду прекратился, потом до меня донеслись судорожные вздохи и приглушенное:

— Джоуи?

— Да, — кивнул я, дрожа с головы до ног. — Это я, мам.

— Джоуи! — с надрывом выкрикнула она. — Мой Джоуи?

— Да. — Я прочистил горло. — Можно мне отдернуть штору и посмотреть на тебя?

Пару секунд спустя полог раздвинулся. Заплаканная мама поднялась с койки и рухнула в мои объятия.

— Джоуи!

— Ш-ш-ш, все хорошо, — успокаивал ее я, придерживая хрупкое, почти невесомое тело.

 — Я здесь.

— Он умер! — завыла она, вцепившись в мою худи, безвольная, сломленная горем. — Мой малыш умер, и его унесли. Унесли, Джоуи. Забрали у меня и унесли.

— Знаю, мам, — выдавил я, укладывая ее обратно на постель.

— Он был такой крохотный, — причитала мама, продолжая цепляться за меня.

Я беспомощно застыл перед ней и, опустив руки, покорно ждал, пока она получит то, что ей сейчас так необходимо.

— Двадцать одна неделя, — стенала она. — Такой кроха.

Я не мог сказать, что понимаю ее состояние и боль, поэтому молча стоял, остро ощущая свою бестолковость и отчаяние.

— Его забрали, — сквозь слезы твердила мама. — Твой отец позволил его унести.

— Куда забрали? — собрав волю в кулак, спросил я.

— Похоронить, — рыдала она у меня на груди. — В саду памяти усопших ангелов при больнице.

— А ты против?

— Не знаю, — всхлипнула она. — Твой отец сказал, это оптимальный вариант.

Я не нашелся что ответить.

Мама судорожно вздохнула и прошептала:

— Шаннон. Мальчики.