Дочь моего друга

Но ты же знаешь, какой я бываю настойчивой в достижении своей цели. Я люблю его с детства, пап, и сейчас очень счастлива.

Отец молча выслушивает меня, после чего резко уточняет:

— Давно это у вас?

Я мешкаю с ответом, потому что не знаю, упоминал ли Андрей о дне нашей встречи в его баре, и после секундных раздумий делаю вывод, что он не стал посвящать отца в подобные обстоятельства, чтобы не скомпрометировать меня.

— Со дня конференции в Лондоне, после того как ты уехал в Штаты. Я говорила тебе по телефону о том, что мы встретились. Получается, около месяца.

На скулах отца играют желваки — верный признак того, что он в гневе, но вместе с тем во взгляде мелькает облегчение.

— Недолго, значит.

— Для меня все очень серьезно, пап. И для Андрея, думаю, тоже.

— В том-то и дело, что только думаешь, Яна. Что ты знаешь о нем, помимо того, что он бывал у нас дома и владеет баром с клубом? О человеке, я имею в виду?

— Все, что мне нужно знать, — прилив нежности и любви к Андрею атакует меня, и я начинаю улыбаться. — Для меня он лучший, пап, а еще очень похож на тебя.

Отец презрительно фыркает, отчего я начинаю хмуриться. Он ведь сам постоянно упоминал, что по-особенному относится к Андрею, и такая его реакция мне непонятна. Разве что-то поменялось оттого, что мы стали встречаться?

— Ты еще совсем молодая, Яна, а потому наивно смотришь на многие вещи. Андрей намного старше тебя, это раз. Когда тебе будет тридцать, ему стукнет пятьдесят."

"— Когда мне будет тридцать, Андрею исполнится сорок пять, — на моем лице снова расцветает улыбка, потому что я уже знаю, что подарю ему на день рождения. — По-моему, прекрасная разница. Тебе пятьдесят три, а женщины, с которыми ты периодически встречаешься, далеко не твои ровесницы, так что…

— Не сравнивай, Яна, — грубо обрывает меня отец. — Эти бабы резиновые — попользовался и забыл.

Я начинаю злиться из-за стойкого ощущения, что он разговаривает со мной не как с равной, а как с ребенком, который, играя в песочные куличи, наивно полагает, что строит настоящее здание. Мне двадцать четыре, в конце концов. Моя мама в этом возрасте уже была замужем.

— Резиновые, потому что ты не знаешь их родителей, пап? Для кого-то они тоже любимые дочери.

— Вот не надо, Ян, мне на совесть давить. Это сорт женщин другой — они изначально отдупляют, как и для чего. А ты что в жизни понимаешь? Жила под стеклянным колпаком всегда, как бабочка в музее. Не знаешь, какими люди сволочами могут быть.

— Так, может, пора меня выпустить? Я же не выставочный экспонат. Теперь Андрей вместо тебя бережет меня, пап. И отлично с этим справляется.

— Да что ты знаешь о нем?! — оглушительно рявкает отец, так что его лицо становится иссиня-малиновым.