Наша навсегда

— Э-э-э… — позади Лис наблюдал за нами, и голос его был озадаченным, — это чего? Малышка? Камень?

Но Камень даже не среагировал на него, он повалил меня на кровать, обнимая так, что пошевелиться не могла даже, зацеловывая неистово лицо, щеки, скулы, шею и плечи.

Я загорелась сразу же, да так, что вообще ничего не видела. Словно марево над нами повисло, красное, обжигающее.

И в этом мареве не разобрать было слов, движений, взглядов. Все слилось в один огненный клубок, и я горела. Боже, как я горела!

Как я тянулась, как гладила, целовала, стонала, даже не соображая, что делала! И что со мной делали сошедший с ума Лешка и подключившийся после длинной матерной тирады Лис.

Красно-черными всплесками отпечатались события той ночи в памяти.

Острая, болезненная, такая необходимая наполненность, от которой я задохнулась и выгнулась в пояснице. Жесткий взгляд нависшего надо мной Лешки. Жадные глаза наблюдающего за нами Лиса.

Тяжелые, мерные, долгие движения, сводящие с ума, выматывающие, словно перемалывающие медленно, тягуче, сладко-больно. И огонь, такой огонь между нами!

Грубые татуированные лапы на моем животе.

Камень, сидящий на коленках и натягивающий мое безвольное тело на себя, ритмично, с влажным пошлым хлюпаньем.

Шепот Лиса, не выдержавшего, целующего меня в висок, шею, раскрытые в стоне губы:

— Охуенно, малышка… Охуенно… Поцелуй меня… Поцелуй… Хочу…

Мои пальцы на его длинном члене. Его губы на моих. Жар дыхания, безумие в глазах.

Перевернувшийся мир.

Медленное, все такое же неотвратимое натяжение, властная ладонь в волосах. Горячая кожа, мощное тело позади, татуированная, перевитая сухими железными мышцами грудь, прижимающаяся к моей.

Я между ними, словно в жерновах. И мне горячо! Я горю! Я растекаюсь по ним, таким бешеным, таким огненным! Плавлюсь, словно заготовка из металла в плавильной печи!

Они меня заново создают!

Другой! Совсем другой!

— Малышка…

Болезненный хрип в губы.

И сдавленное рычание позади, укус в шею, от которого ноги отнимаются!

Лешка набирает темп, перехватывая меня под грудью, кусает, уже теряя себя полностью.

— Мне… — настаивает Лис, не прекращая целовать, гладить меня умело, нагло, так правильно-правильно-правильно! — Мне… Оставь… Мне…

И Камень, словно понимая и слыша его, неожиданно отпускает меня в его руки, позволяет упасть на ладони.

Лис приподнимает меня за подбородок, проводит пальцами по губам, раскрывая… И я сначала обхватываю подушечки, а затем их заменяет его член.

— Ох-уеть… — в два приема проговаривает Лис, погружаясь сразу до горла.

Задыхаюсь. Сокращаюсь. И кончаю. И умираю.

Боже, как я сладко умираю в тот раз!

Краснота переползает из глаз в мозг, стирая, наконец-то, все жуткие картины в голове.