Ванька-ротный

Вдавленный снег с кровавыми полосами. Примятая борозда местами чистая, а местами с большими кровавыми подтеками. Кто-то раньше меня здесь прополз. Здесь раненый отдыхал, под ним лужа крови, здесь он с усилием полз – размытые (и размазанные на снегу) полосы крови. Но вот он и сам лежит в конце борозды. Я подползаю к лежащему, он в окровавленном маскхалате. Вглядываюсь в бледное, землистого цвета лицо и невольно вздрагиваю. Это командир 4-й роты Татаринов. Он откинулся на спину. Рот у него открыт. Глаза неподвижно уставились в небо. В небе не увидишь родную Сибирь. Капюшон маскхалата был откинут.

Он лежал без шапки, и волосы его чуть шевелились на ветру. И это меня в первый момент обмануло. Мне даже показалось, что он еще жив, просто лежит, отдыхает и копит силы. Я повернул в его сторону и хотел, было, ползти к нему. Но, взглянув в лицо, я увидел. У меня при выдохе изо рта вырывался белый пар. А он лежал с открытым ртом и без всякой струйки выдоха на морозе. А должен был часто и тяжело дышать. Что-то мелькнуло сбоку в глазах. Я обернулся. Смотрю – с правого фланга из снега выскочили вдруг человек двадцать солдат, выскочили и врассыпную бросились бежать в разные стороны. И в тот же миг по ним ударили из всех зениток. Что заставило из вскочить и бежать по глубокому снегу в открытое поле? Немцев с автоматами с той стороны не было видно. Эти вспорхнули как стая воробушков и попадали в сне. От них полетели только клочья шинелей. Вот еще и еще мелкие группы соседнего батальона, поддавшись порыву, разлетелись на куски. Ни один не ушел с открытого поля. Смерть хватала их сразу мертвой хваткой. Одни исчезали сразу, разлетевшись на куски, другие оставались лежать неподвижно, они делали последние вдохи (морозного воздуха) и угасали, теряя сознание. Кошмарное кровавое побоище было в разгаре. Оно не для одной сотни солдат навсегда остановило время. Наступила зловещая тишина. Я лежал в снегу, тяжело дышал, зная, что мне нужно еще ползти. Но передо мной неожиданно выросла идущая по глубокому снегу во весь рост, фигура солдата. Пожилой солдат был без маскхалата, без винтовки, в серой шинелишке. Он медленно, не торопясь, как бы показывая, что он заколдован от зениток, шел, размахивая руками, и потрясал в воздухе кулаком. Он останавливался, выкрикивал ругательства. На лице у него было остервенение и возмущение всем тем, что ему пришлось пережить и увидеть на белом снегу. Он то и дело останавливался, опускался на колени, подымал руки к небу и неистово стонал. Немцы, вероятно, наблюдали за ним. Они развлекались необычным представлением. Они видели перед собой человека, презревшего зенитные снаряды и смерть. Они не стреляли в него. Кругом все живое давно было мертвым. Все, что шевелилось и двигалось, мгновенно расстреливалось.