Алтын-Толобас

А грудь у вас благодаря кирасе и так железная. Если кто вас и увидит, решит, что вы Железный Человек.

25-го января попасть в подвалы не довелось, потому что государь отправился на богомолье в Новоспасский монастырь и молился там всю ночь. По этому случаю матфеевские мушкетеры сторожили не в Кремле, а жгли костры вокруг монастырских стен (ночь выдалась морозной) и после, когда царский поезд двигался обратно, стояли цепочкой вдоль Каменной слободы.

За день до этого у Корнелиуса был короткий и не очень понятный разговор с Александрой Артамоновной. Он столкнулся с боярышней, когда выходил от боярина (ездили на Кукуй, к генералу Бауману на именины).

Сашенька стояла в приемной горнице, будто дожидалась кого-то. Не Корнелиуса же?

Увидев фон Дорна, вдруг спросила:

– Ты что. Корней, никак прячешься от меня? Или обидела чем? В Сокольники давно не ездили.

От ее прямого, совсем не девичьего взгляда в упор капитан растерялся и не нашелся, что ответить. Промямлил что-то про службу, про многие нужные дела.

– Ну, смотри, упрашивать не стану, – отрезала Сашенька и, развернувшись, вышла.

Корнелиус так и не понял, чем ее прогневил.

При разговоре еще был Иван Артамонович – ничего не сказал, только головой покачал."

"29-го января фон Дорн двинулся от места, где ход раздваивался, дальше. Время было позднее, ночное, и царского голоса, слава богу, было не слыхать. На всякий случай, для сбережения, капитан последовал совету аптекаря, прикрыл лицо белой тряпкой с дырками для глаз, хотя кого тут, под дворцом он мог повстречать? Разве какого воришку из челяди, кто шастает по заброшенным погребам, высматривая, чем поживиться.

По ночному времени в комнатах молчали, лишь из некоторых под слухов, доносилось похрапывание.

Тук-тук, тук-тук, стучали ножны по плитам, да всё глухо.

После одного из поворотов сверху вдруг послышалось низкое, с придыханием:

– Любушка мой, ненаглядный, да я для тебя что хочешь… Иди, иди сюда, ночь еще долгая.

Любовная сцена! Такое в скучном царском тереме Корнелиус слышал впервые и навострил уши. Видно, тайные аманты, больше вроде бы некому. Кроме царя с царицей других супругов во дворце нет.

– Погоди, царевна, – ответил мужской голос, знакомый. – Будет миловаться. Еще дело не решили.

Галицкий! Кто еще говорит так переливчато, будто драгоценные камешки в бархатном кармане перекатывает.

Царевна? Это которая же?

– Матфеева не остановить, он вовсе царя подомнет, – продолжил голос. – Я у него много времени провожу, насквозь его, лиса старого, вижу. Он думает, я к дочке его худосочной свататься буду, меня уж почти за зятя держит, не таится. Хочет он царя улестить, чтоб не Федора и не Ивана, а Петра наследником сделал. Мол, сыновья от Милославской хворы и неспособны, а нарышкинский волчонок крепок и шустр.