Дороже всего на свете

Слегка тревожно при мысли, что я собираюсь попросить Леона посидеть с малышкой. Бред такой. Боюсь попросить родного отца уделить время собственной дочери. Или мне страшно переступить порог его спальни? В этом и впрямь есть что-то абсурдно пугающее.

Аккуратно стучусь и медленно открываю дверь. Дамианис стоит у зеркала практически голый. Если не считать полотенца, обмотанного вокруг бедер.

– Можно? – говорю тихо, стараясь скрыть нервозность. – Мия только что заснула, и я хочу пойти погулять. Присмотришь за ней?

Дичь какая-то. Я же не гувернантка. Надо быть увереннее.

Леон медленно подходит, и я передаю ему дочь. Наши ладони соприкасаются, и на мгновение в комнате становится абсолютно тихо. Он смотрит на меня дольше, чем обычно.

Надо как-то блокировать все воспоминания, но я не могу. От переутомления мозги почти не работают. Даже не снится в последнее время ничего, а на острове каждую чертову ночь снился этот проклятый Дамианис.

Не знаю, чем так провинилась, но вина совершенно точно моя, раз я страдаю от этих чувств. Хочу, чтобы меня любили, чтобы относились с нежностью. Хочу строить отношения с любимым человеком. А что на деле? Ничего!"

"– Антонина, – окликает Леон, когда я уже у двери. – Ты бы одевалась скромнее. – Он опускает глаза на мои ноги, затем поднимает их к оголенному животу.

Даже в мыслях не было провоцировать Дамианиса. У меня и вещей-то особо нет.

– Антонина или Александра? Ты определись уже.

– Мне и так и так нравится. Тебе оба имени подходят. Но оставим Александру. Поправляй, если буду забываться. И одевайся скромнее, – повторяет он.

Забываться? Означает ли это, что Леон тоже помнит, как хорошо нам было вместе на острове? И если да, то почему все так изменилось?

– Одеваться я буду, как хочу. Да, это твой дом, и все в нем твое, в том числе эта девочка и я сама, но мы не вещи на полках, а люди с потребностями и чувствами. Я изо всех сил пытаюсь тебя понять, Леон, но ничего не выходит. Получается лишь презирать. Причем не только тебя, но и себя. Хочется думать, что ты не конченый негодяй, а нормальный, здравомыслящий мужчина. Но разве здравомыслящий так бы себя вел? Сомневаюсь.

Дамианис молчит. С дочерью на руках он выглядит просто потрясающе. Обезоруживает. Даже несмотря на измученный вид.

– Только недолго гуляй. День был тяжелый, я валюсь с ног от усталости.

– Ухаживать за ребенком и решать проблемы международного масштаба – не одно и то же. Но это твоя дочь, а не моя, – вонзается в Дамианиса шпилька.

Сказала, а самой теперь страшно, что сейчас прилетит ответка, и в саду я буду не гулять, наслаждаясь минутами одиночества и тишины, а рыдать.

Но Леон ничего не говорит. Отворачивается и идет с Мией к кровати. Смотрю на его рельефную спину, узкие бедра, и хочется кричать в голос.