Эрагон. Книги 1-4

— Как… — с трудом вымолвила она, чувствуя, что наконец-то обретает голос, — как твое имя?

Человек в сером смотрел на нее совершенно равнодуш­но, и в глазах его, казалось, не было ничего живого. Его тыквообразная голова сверкала в свете беспламенного светильника, как полированная слоновая кость.

Он сунул ей в рот еще кусочек хлеба с сыром.

— Кто ты?.. Это Урубаен?.. Если ты такой же пленник, как и я, мы могли бы помочь друг другу. Гальбаторикс не может знать все. Вместе мы могли бы отыскать путь к спа­сению. Это только кажется неосуществимым, но на самом деле выход всегда можно найти.

— Насуада продолжала го­ворить тихим, спокойным голосом, надеясь, что какие-то ее слова либо пробудят в этом человеке сочувствие, либо вызовут в нем некий интерес к ее безумным планам.

Она жала, что умеет быть очень убедительной — дол­гие часы переговоров в качестве предводительницы вар­денов вполне это доказали, — но над человеком в сером ее слова, похоже, не имели никакой власти. Если бы он не ды­шал, его вполне можно было бы принять за мертвеца, хоть он и стоял возле нее, хоть и кормил ее хлебом и сыром. Ей пришло в голову, что он, возможно, глухой, однако он от­лично ее услышал, когда она попросила еще воды, так что и эта идея оказалась ложной.

Насуада говорила до тех пор, пока не исчерпала все аргументы до единого, все возможные призывы и моль­бы, а когда она умолкла — лишь для того, впрочем, чтобы поискать еще какие-то подходы к своему тюремщику, — он буквально заткнул ей рот очередным куском хлеба. Он так долго держал его у самых ее губ, что она пришла в ярость, однако оттолкнуть его руку не могла. А человек в сером даже не дрогнул под ее бешеным, испепеляющим взглядом и продолжал смотреть на нее теми же, совершенно пусты­ми глазами.

"

"По спине у Насуады даже мурашки поползли, когда она осознала, что его поведение вызвано не потрясением и не гневом; она действительно ничего для него не значила. Она бы еще поняла, если бы он ее ненавидел, или же испы­тывал извращенное наслаждение, мучая ее, или же он был бы рабом, который просто вынужден исполнять приказа­ния Гальбаторикса. Но ни одно из этих предположений, похоже, не соответствовало действительности. Скорее, че­ловек в сером был равнодушен ко всему, даже к самой жиз­ни; лишен даже самого слабого намека на чувства.

Он бы — и Насуада в этом совершенно не сомневалась — с такой же готовностью убил бы ее, с какой сейчас заботился о ней, и не испытал бы при этом ни малейших сожалений. Так че­ловек, не замечая, убивает муравья, наступив на него или небрежно смахнув его с себя.

Проклиная себя за то, что есть ей необходимо, чтобы поддержать силы, Насуада открыла рот и позволила тю­ремщику положить туда кусочек хлеба с сыром, хотя боль­ше всего ей хотелось откусить ему пальцы.