Эрагон. Книги 1-4

Он — Всадник, а Сапфира — его дракон; их судьба и вечная обязанность — всегда быть на переднем крае исто­рии, защищать мир и покой Алагейзии, а не сидеть у ками­на, толстея и становясь ленивыми.

И потом еще Арья… Если они с Сапфирой поселятся в долине Паланкар, Арью он будет видеть крайне редко, а может, и никогда больше не увидит.

— Нет! — громко сказал Эрагон, и это слово прозвуча­ло в тишине, точно удар молота. — Я не хочу возвращаться назад.

Холодок пробежал у него по спине. Он давно уже пони­мал, как сильно изменился с тех пор, как вместе с Бромом и Сапфирой отправился выслеживать тех раззаков, но все это время он цеплялся за представления о том.

что где-то в глубине, в самой своей сути остается тем же мальчиком из Карвахолла. Только теперь он окончательно понял, что это не так. Того мальчика, каким он был, когда впервые по­кинул пределы долины Паланкар, давно уже нет. Он, Эра­гон, даже выглядит теперь совсем иначе, действует иначе, думает иначе; он больше не намерен возвращаться к преж­ней своей жизни.

Эрагон глубоко вздохнул и медленно, с каким-то дро­жащим придыханием, выпустил воздух из легких, так же медленно осознавая открывшуюся ему истину.

— Я больше не тот, кем был. — Когда он произнес это вслух, мысль его, казалось, стала материальной, ощутимой физически.

А когда первые лучи солнца осветили восточный край неба над древним островом Врёнгард, некогда служившим обителью драконам и Всадникам, Эрагону пришло в голову одно имя, и как только он об этом имени подумал, его вдруг охватило чувство уверенности.

Он произнес его про себя, чтобы пока что оно могло прозвучать лишь в самых сокровенных глубинах его души, и все его тело разом откликнулось на этот призыв, ожи­ло — казалось, Сапфира одним ударом разрушила некое препятствие, вставшее у него на пути.

У Эрагона от волнения перехватило дыхание. Он то плакал, то смеялся — смеялся от радости, ибо ему наконец-то удалось найти это имя, и плакал, вспоминая все свои неудачи, все свои ошибки, которые теперь стали ему совер­шенно очевидны, и он лишился спасительных заблужде­ний, способных его утешить.

— Я не тот, кем был когда-то, — шептал он, стиснув ру­ками край площадки на вершине колонны, — но теперь я знаю, кто я есть!

Это имя — его истинное имя — оказалось слабее и об­ладало большим количеством изъянов, чем ему хотелось бы, и он проклинал себя за это.

Однако оно проявило в нем и много такого, чем с полным правом можно было восхи­щаться. И чем больше Эрагон думал обо всем этом, тем отчетливее воспринимал суть своего характера, суть свое­го внутреннего «я» — свое истинное имя. Нет, он был дале­ко не самым лучшим человеком в мире, но и самым худшим он тоже не был.

— И я ни за что не сдамся! — прорычал он.