Имя потерпевшего – Никто

Но, с другой стороны, он – сын Софьи, и она вроде как несет за него ответственность. Конечно, не она его таким воспитала, с двухмесячного возраста и до двадцати лет мальчик был отлучен от матери, его сначала взяли к себе родственники Софьи Илларионовны, потом оказалось, что растить чужого ребенка им не под силу. Мальчика отдали в детский дом. Когда Софья в пятьдесят пятом году вернулась в Питер и разыскала сына, перед ней был вполне сформировавшийся негодяй, наглый, хитрый, циничный, с выраженной, несмотря на голодное детство, склонностью к полноте. Повлиять на его характер Софья уже не могла, в двадцать лет делать это бессмысленно и глупо. В этом возрасте можно дурака научить уму-разуму, но перевоспитать вора и мошенника и заставить его стать хорошим уже невозможно. Так, во всяком случае, считала Софья Илларионовна Бахметьева. Поселившись вместе с сыном, она пыталась сделать все возможное, чтобы он вел нормальную жизнь, но ее попытки упирались в стену наглого упрямства. «Ты сама виновата в том, что я такой. А что ты хочешь? Я же с младенчества в детдоме. Там все просто: не украдешь – с голоду сдохнешь, потому что твою собственную пайку уже давно кто-то другой украл. Там, мамуля, законы были волчьи. А вот если бы ты не вышла замуж за врага народа, то ничего этого не случилось бы. Так что себя вини, других виноватых нет». Бесполезно было объяснять ему, что врагом народа в тридцать пятом году мог оказаться кто угодно – и академик, и неграмотный деревенский старик, и всенародно любимый заслуженный артист, и скромный бухгалтер, потому что расстреливали человека не за то, что он враг народа, а наоборот, объявляли его врагом, потому что он кому-то мешал и его нужно было расстрелять.

Несмотря на все это, Софья испытывала чувство вины за то, что произошло. Она видела, как ее мальчик «набирает обороты», как, пользуясь рассказом о несчастном детдомовском детстве и несправедливо репрессированной матери, выцарапывает себе поблажки и льготы… И богатеет. День ото дня, год от года. Он давно уже не жил вместе с Софьей, она и вовсе утратила всякую возможность влиять на него хотя бы в мелочах. Но все равно она испытывала чувство вины за то, что случилось. Поэтому и не возражала, когда Елена заявила, что внук Софьи не должен больше быть Бахметьевым. Если уж ее родной единственный сын повел себя так неосторожно и поставил молодую жену с маленьким ребенком на руках в такое сложное положение, то какое право мать имеет оспаривать решения невестки, тем паче направлены они, решения эти, исключительно на благо внука."

"– Как только мой новый муж усыновит мальчика, – говорила юная вдова, которой в тот момент едва исполнилось двадцать три года, – у вашего внука, Софья Илларионовна, будут новые дедушка и бабушка.