Корсар

— Мне показалось, что кое-кто устал и хочет вернуться в казармы, — начал я.

Никто не подтвердил, но по рядам прокатился тихий гомон.

— Так вот… — и дальше я с использованием сокровенных богатств русского языка, собранных мною в самых неожиданных местах, сообщил, куда именно могут прямо сейчас пойти те, мягко выражаясь, слабаки, которые случайно оказались в моем доблестном полку.

Материться мои солдаты умели сызмальства, даже выросшие в семьях священников, но так замысловато… Сначала заржал один, громко, аж лошади вздрогнули, а потом и все остальные. Если у кого-то и были подозрения, что полковник — не русский, то теперь уж точно не осталось.

В Воздвиженское мы вернулись через две недели, в субботу, чтобы помыться в бане. К тому времени вылезли все недостатки и недоработки и сбежала чертова дюжина солдат, о чем я абсолютно не пожалел. Лучше пусть здесь сбегут, чем в бою. Замену им прислали через пять дней.

Через неделю выпал снег, шагистикой стало трудно заниматься да и, в общем-то, ни к чему уже, поэтому, начиная со следующей, три батальона занимались конно и оружно, а четвертый уходил в поход на шесть дней: три дня в одну сторону, три дня в обратную.

На Новый год, который теперь отмечают первого января, а не первого сентября, как было до реформы Петра Первого и не первого марта, как было в Киевской Руси, и на Рождество, а потом, в связи с сильными морозами и глубоким снегом, и до конца февраля походы и часть других видов подготовки прекратил. Солдаты в казармах учились читать, писать и считать. Как ни странно, даже среди поповичей много было неучей.

В конце января до нас добралась приятнейшая новость, сильно поднявшая боевой дух солдат и офицеров.

В конце декабря наши разбили шведский корпус под Эрестфере. Три тысячи убили, две взяли в плен. Плюс шестнадцать знамен и восемь пушек. Именно в такой последовательности и сообщали — сперва о знаменах, а потом о пушках. Так понимаю, размалеванные тряпки наносили нам больше вреда, чем пушки.

Возобновил учебные походы в марте, а перед Пасхой всем полком прогулялись две недели. Двигались быстрее, без особых проблем и дезертиров. Я почувствовал, что полк сложился, стал единым живым организмом. Теперь его можно было вести в бой.

44

Я бывал в Пскове в конце двадцатого века. Меня пригласил туда однокурсник по институту, сбитый летчик, капитан, которого в тридцать лет отправили на военную пенсию, потому что кого-то надо было сокращать, а он налетал достаточное количество часов, чтобы получать постоянное денежное довольствие от государства. Мы оба были капитана, пусть и разными, и примерно одного возраста, поэтому быстро подружились. Из института он ушел сам. Понял, что не его — и бросил на третьем курсе.