Кошка, живущая на крыше

За стеной слышалась возня, шепот не оставлял меня в покое, не давал ни секунды передышки, дурманя, сводя с ума окончательно, потому что понимала я , прекрасно понимала, что это за возня, и что он там делает, и почему у него голос уже не хрипит, а буквально рвется, и представляла себе эту горячую картину, и мозг отключался совершенно, оставляя только инстинкты голые, только жажду наслаждения и освобождения.

- Катенька, маленькая, маленькая моя, моя, моя... - хрипел сосед за стеной, - слышишь, я приду сейчас, открой, я приду к тебе.

И тут я замерла.

И распахнула глаза.

И увидела, где у меня руки.

И где комбез. И где майка.

И голос за стеной, с ума меня сведший.

Я подскочила, лихорадочно натягивая лямки комбинезона и опуская майку на грудь, рванула к выходу из квартиры, забыв про обувь, стремясь только убежать подальше от этого марева, дурманящего голоса и сумасшедшего парня, управляющего мною даже через стену.

Я распахнула дверь, выбежала прочь к лестнице и не услышала, как за стеной сначала чертыхнулись, потом что-то упало, и раздался удаляющийся топот.

А затем отлетела в сторону и грохнулась о стену соседская дверь.

Я бежала, как перепуганный зайчик от волка, удирала по лестнице вниз босиком, наплевав на все, не понимая, куда я бегу, и только стремясь быть подальше от него. От соседа. С его голосом, с его жадностью, с его властью надо мной.

И так я была увлечена своим побегом, что не сразу даже поняла. Что меня поймали.

Только забилась в сильных руках верткой рыбкой, пытаясь вырваться, и не могла, потому что голос, подчиняющий, жадный,вернулся, давлея, уговаривая, проникая в возбужденное сознание, в испуганный мозг:

- Катенька, ну куда ты.

И от каждого этого ""моя"" что-то во мне содрогалось, желая покориться, тело само льнуло все ближе, особенно когда к голосу присоединились губы. Жадные такие. Настойчивые. Сводящие с ума быстрыми поцелуями похлеще, чем голос. И я , прекращая сопротивляться, ответила, сама потянулась, не соображая ничего, обняла, сладостно вдыхая невозможный дурман его кожи, и не понимая, что со мной происходит.

Не замечая, как несут меня обратно, заносят в квартиру, не мою, соседскую, где все пропахло им, моим сумасшедшим соседом, и от этого становилось еще жарче, еще горячее, и мыслей не было никаких.

Только руки его, сильные, такие сильные, но в то же время нежные, опытные, раздевающие меня, незаметно, но очень быстро и умело. Только губы его, сухие и твердые, скользящие по горячей, измученной касаниями и поцелуями коже, дарящие такое блаженство и забытье, что сил отвечать не было, только растворяться в этом всем.