Развод. Между нами только ненависть

Это что еще было? Я одобряю то, что у Марка есть какие-то свои бандитские принципы? Одобряю, понимаю и принимаю?

И ведь с каким тоном сказала! Будто сама какая-то прожжённая бандитка, у которой стрелки, «деловые» разборки с партнерами и «дружеские» встречи с генералами-майорами.

— Ладно, я за тобой заеду, — наконец, спокойно отвечает Марк, будто не услышал от меня ничего удивительного и странного.

— Правда? — вновь возвращается наивная тупая Оленька с удивленным голоском.

— Правда.

— Вот черт, — не могу в себе сдержать растерянное ругательство.

Марк смеется, и в изумлении прикрываю рот пальцами.

Я вдруг понимаю, что давно не слышала, как он смеется. Расслабленно и с той мужской мягкостью, которая сигнализирует женщине, что мужика тронула ее наивность и испуг.

Я аж замираю, вслушиваясь в вибрации его смеха, и неосознанно прикладываю ладонь к низу живота. Под ней растекается жар, а по рукам, плечам, груди скользит волна слабости.

Это что еще такое?

Сижу с круглыми глазами и боюсь дышать, словно Марк через километры, что нас разделяют, поймет, что я размякла от его смеха.

— Раз так яростно напросилась, Оля, — Марк хмыкает, — то, конечно, я тебя возьму, — очень долгая провокационная пауза, и он продолжает, — с собой к цыганам.

Глава 38. Мафиозница

— Куда ты собралась?

— К цыганам, — решительно отвечаю маме и резко к ней разворачиваюсь.

Упираю руки в боки и вскидываю подбородок. Вот какая я сильная, бесстрашная и решительная.

— Господи, Оля… — мама хмурится. —Ты же мне еще в детстве угрожала, что уйдешь жить с цыганами. Повторяешься?

— Нет, — выдыхаю, — мы с Марком на разборки к ним едем.

У мамы брови ползут на лоб. Выше, выше и еще выше.

— С Марком? — недоверчиво уточняет мама.

— Да!

Отворачиваюсь к зеркалу и аккуратно продеваю в мочку золотую серьгу-колечко. Хмурюсь.

Страшно.

Мне очень страшно. Во-первых, приедет Марк. Во-вторых, все эти разборки очень опасны: вдруг будет перестрелка?

Поэтому я должна быть красивой. Если меня мертвую потащат закапывать в конский навоз, то пусть тащат и вздыхают «какая красивая женщина, жаль мертвая».

Вдеваю вторую серьгу в ухо и придирчиво разглядываю свое отражение. Собираю волосы, распускаю, снова собираю на затылке.

— Наверное, лучше с собранными. Так я строже выгляжу, — удерживая волосы на затылке одной рукой, второй тянусь к шпилькам-неведимкам. — Они должны увидеть меня и… понять, что зря ко мне полезли.

Брови мамы ползут еще выше. В комнату заглядывает напряженный и сердитый Димка.

Пытается контроллировать ситуацию: если женщины собрались в одной комнате, то надо их проведать и убедиться, что они не скандалят, не дерутся и не рыдают.

— Что у вас тут? — спрашивает он, и я слышу в его голосе интонации Марка.

Я даже удивленно оглядываюсь.

Он уже совсем не малыш.