Нелюбимая для властного лорда

Он делает шаг в мою сторону, хватает за плечо и грубо толкает вглубь гардеробной:

– Ищи!

– Где-то тут было, да, – неловко перебираю вешалки. – Это не оно, и это не оно, хм…

– За идиота меня держишь? – рывком разворачивает меня к себе, смотрит сверху вниз, нависает, вдавливает в мягкие платья, висящие за спиной.

Я теряю равновесие. Шёлковый пеньюар соскальзывает с плеча.

Лэйтон подхватывает меня за руку и заставляет встать ровно:

– Значит, тебе нравятся старики? Нравятся, ммм? Отвечай! – встряхивает меня за плечи.

Он не в себе сейчас. Он явно сошёл с ума.

Пространство гардеробной словно сужается. Лэйтон заполняет его собой. Своей ярость, злостью… ревностью?!

И тут я вдруг понимаю! Серьёзно? Он приревновал меня к пожилому целителю? В этом всё дело?

Смотрю на происходящее чужими глазами: вот я выбегаю вслед за ушедшим, выскакиваю за ним на холод, мы с ним долго стоим в ночной темноте на расстоянии поцелуя.

Это для нас с Каритасом всё свелось к общению целителя и пациентки. А для Лэйтона, и, возможно, для некоторых гостей, всё могло выглядеть совсем в ином свете.

В довесок к этой внезапной догадке в памяти всплывают слова Кристиана о второй жене Лэйтона, которая «успела унести ноги», а также фраза, которую сказал сам Лэйтон в самом начале нашего с ним знакомства, что он привык к тому, что супруга это временное явление.

Могло ли всё это значить, что прошлое этого мужчины хранит какую-то незаживающую рану? Которую я сегодня неосторожно растревожила?

Раздражение и страх отступают. Меня захлёстывает волной сочувствия.

Тяну свободную руку к его щеке. Касаюсь подрагивающими подушечками пальцев его тёплой кожи, покрытой однодневной щетиной:

– Прости меня, – шепчу тихо, пытаясь отыскать в его глазах хотя бы тень человеческих чувств и эмоций. – Всё, что я делаю – это для того, чтобы быть с тобой. И с целителем Каритасом я говорила об этом. Мне не нужен никто, кроме тебя, Лэйтон, я думала, ты сам это знаешь.

Застыл неподвижной каменной глыбой. Спускаюсь взглядом вниз с его льдистых глаз на плотно сомкнутые губы, облизываю свои, приближаюсь к нему, почти касаясь своей возбуждённой грудью его обнажённой груди в вырезе белоснежной рубашки.

Что же с тобой случилось, что стряслось, что ты так закрылся ото всех? Отгородился ледяной стеной и никому не веришь? Что заставило тебя стать таким жестоким?

Он вдруг перехватывает моё запястье и грубо от себя отталкивает:

– Кто сказал, что то же самое нужно мне, Элира?

– Всем нужна любовь! – шепчу растерянно, потирая саднящую после его захвата руку."

"– Мне не нужна, – отрезает резко.