Пленница тирана

Ты даже не знаешь, — скольжу по губам, по щекам ее дрожащим, пальцами, — лаская, успокаивая, — и снова дурея от нежности ее кожи, от трепетности, с которой она реагирует, — сумасшедше, разрывая что-то у меня внутри, — как это может быть… Я научу тебя наслаждаться… Я буду нежным…

Наклоняюсь ниже — даже не соображаю, как это происходит, — и пью, пью ее аромат, — от губ, от щек, всхлип ее тихий пью, — и совсем сворачивает, дергает всего, простреливая насквозь.

Толкаюсь еще глубже, обхватив ее лицо ладонями, — как будто всю ее в себя вобрать хочу, — ни вздоха, ни единого движения глаз не пропустить, не выпустить, — все себе забрать. И успокоить, снова резко дернувшуюся под моим телом.

— Фиалка моя нежная, — шепчу, доходя по последней стадии одурения от нее. Шепчу, касаясь дыханием кожи. У самых губ, — и у самого на губах колоть начинает, как будто чувствую ее, пусть даже не прикоснувшись.

Вся она — нежность, хрупкость, деликатес.

И распаляет так сумасшедше, так бешенно, как ни один огонь не взорвет.

Приходится сжать руку в кулак, чтобы снова сдержаться, чтобы не начать просто безумно ее трахать, раздирая и заполняя собой. До хруста в суставах.

И — ее взгляд, — ножом, ожогом по глазам, до самого нутра, простреливая внутренности. Взгляд нежной фиалки — полный ненависти.

Ненависть я узнавать привык. Ее ни с чем и никогда не спутаешь.

Ее я видел слишком часто, — и даже в Лондоне не успел забыть. Только причины там другие.

Видел здесь, до отъезда, — когда ломал кости и простреливал грудь.

И там, — ломая схемы и выстраивая с Лютым свой бизнес.

Удел проигравших, но не убитых духом.

Но вот такой — пронзающей, кромсающей ненависти, — не видел, наверно, никогда.

Рука сама дергается схватить ее за шею, — хрен знает, каким чудом мне удается ее остановить. Самого себя перехватить, чтоб в горло ее сейчас не впиться, — и вместо этого снова просто провести по щеке.

— Я хочу, чтобы мы начали с чистого листа, Фиалка. Может, в прошлый раз я немного и перегнул. Но говорю тебе — все у нас может быть иначе.

Снова всхлипывает, дрожью всем телом, которое я сейчас, как свое, чувствую, глаза прикрывает, будто раздумывая, — или скорее, — нет, будто сбежать от меня хочет.

— На меня смотри. Ты же видишь, — к тебе во мне нет зла.

Сажусь на постели, не выходя из нее — такой сладкой, такой пульсирующей, подхватывая рукой за спину, на себя перекатываю, к груди прижимаю, — слушая, как жаркой мощью бьется рядом с моим ее маленькое сердечко, — и распаляюсь еще сильнее.

— Открой глаза, — не двигаюсь в ней, не толкаюсь, жду.

Я, блядь, эти глаза видеть хочу!

Напротив своих, совсем рядом.