Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница

Оказывается, Финник не сидел сложа руки. Две плетеные миски наполнены свежей водой. В третьей — россыпь моллюсков.

Одэйр разбивает панцири камнем.

— Эти твари вкуснее свежими, — произносит Финник и, оторвав кусок мяса, ловко забрасывает его в рот.

Делаю вид, будто не замечаю, как у него покраснели глаза.

От запаха еды урчит в животе. Тянусь к миске, но вдруг замечаю засохшую кровь под ногтями. Похоже, я сильно чесалась во сне.

— Так можно инфекцию занести, — замечает Финник.

— Да, я в курсе.

Иду к соленой воде и смываю кровь. Даже не знаю, что ужаснее — боль или эта чесотка.

Наконец решаю: все, с меня хватит, и, громко топнув ногой, запрокидываю лицо к небу.

— Эй, Хеймитч, ты меня слышишь или опять упился до чертиков? Вообще-то, нам не помешало бы средство для кожи.

Парашют появляется с удивительной быстротой. Тюбик ложится прямо мне в руку.

— Самое время, — ворчу я, но не могу заставить себя улыбнуться.

Хеймитч… Чего бы я только не отдала за пять минут разговора с тобой!

Плюхаюсь на песок рядом с Финником и откручиваю крышечку. Внутри — густая темная мазь с едким запахом дегтя и сосновых иголок.

Сморщив нос, выдавливаю каплю на ладонь и принимаюсь втирать в ногу. Из груди вырывается вздох облегчения: чесотка и впрямь уходит. Правда, кожа приобретает зеленовато-серый оттенок, словно у привидения. Обработав одну ногу, приступаю к другой, а тюбик бросаю Финнику. Тот недоверчиво глядит на меня.

— У тебя такой вид, словно ты разлагаешься.

Однако страдания побеждают сомнения, и через минуту парень тоже втирает мазь во все тело. Смесь этой жижи со струпьями выглядит отвратительно.

Даже забавно наблюдать, как он, горемычный, терзается.

— Бедненький Финник. Ты, наверное, первый раз в жизни стал непохож на красавца?

— Да уж. Непривычное ощущение. Ну ты же как-то всю жизнь терпела.

— Держись от зеркал подальше, — советую я, — скоро забудешь.

— Ага, особенно если ты будешь вертеться перед глазами.

Мы по очереди намазываем друг другу спины. Я уже собираюсь разбудить Пита, когда Одэйр говорит:

— Погоди. Это надо сделать вдвоем. Пусть увидит оба наших лица.

В последнее время в жизни осталось так мало места для развлечений, что я соглашаюсь.

Мы становимся по бокам от спящего, наклоняемся прямо над ним и легонько трясем за плечи.

— Пит, вставай, — мелодично воркую я.

Его веки приподнимаются.

— Аа!

Напарник подпрыгивает, словно ужаленный. Мы двое валимся на песок и хохочем до коликов. А когда решаем остановиться, бросаем взгляды на Пита, который пытается напустить на себя негодующий вид, — и снова прыскаем. К тому времени, как приступ проходит, я начинаю думать, что ошибалась по поводу Финника.