Под крылом дракона

Он здорово подрос за последнюю неделю, разъелся так, что стал походить на черный лохматый шар и теперь едва умещался в ладони. Я почесала теплый круглый животик. Мышонок прикрыл глаза и затарахтел, как старая стиральная машинка. То, что Хууб умеет мурчать, словно заправская кошка, обнаружилось совсем недавно и до сих пор всякий раз вводило меня в состояние умиленной прострации.

Единственное, что меня тревожило, так это категоричный отказ мышонка подниматься в воздух. Я несколько раз осматривала его крылья — большие, сантиметров тридцать в размахе, перепончатые, из плотной кожи, явно не просто для украшения, — но никаких видимых повреждений не обнаружила. Вероятнее всего, нежелание летать было продиктовано обычной ленью.

Вспомнив, как в детстве папа учил меня плавать (человек он строгий, военной закалки и презирал гуманные методы обучения), я несколько раз подбрасывала мышонка в воздух, делая вид, что ловить его не собираюсь, но это неизменно заканчивалось душераздирающим визгом, моими расцарапанными руками и глазами Хууба, глядящими со вселенской печалью и укоризной.

Я тряхнула головой, с трудом освобождаясь от почти осязаемых мягких пут мурчания, — в самом деле, в голову начало закрадываться подозрение, что арахонские мыши таким образом охотятся: своим очаровательным тарахтеньем попросту лишают жертву всякой силы воли, а затем набрасываются на нее с глубоко гастрономическим интересом.

Хууб оправдал опасения, попытавшись цапнуть за палец, за что получил легонький щелчок по пятачку. Я не чувствовала никакой опасности от игривого и в общем-то добродушного зверька, но одного отравленного укуса с меня хватило. Я протянула руку, со странной робостью касаясь обложки фолианта: словно бы обтянутая кожей змеи, с отстающими кое-где чешуйками, она была шершавой и чуть теплой на ощупь.

Некоторое время я просто сидела, прикрыв глаза, и легкими касаниями поглаживала книгу, будто приручая опасного зверя… Хууб принялся вылизывать мою ладонь — это было смешно и щекотно, словно руку терла маленькая банная мочалка.

— Ну-с, приступим! — пробормотала я, отнимая у недовольно заворчавшего Хууба руку и раскрывая книгу на первой странице.

Страница делилась точно пополам. Верхнюю занимал рисунок: размытый и небрежный, словно карандашный набросок в школьной тетради, он изображал огонь — черные языки, пляшущие на поваленном дереве. Прямо под ним был текст на незнакомом языке, судя по размеру и количеству строк — четверостишие.

Поковыряв плотную желтую бумагу пальцем, я перевернула страницу.

Еще один рисунок: горящий факел на фоне кирпичной стены.