Поединок. Выпуск 18

– Тогда попрошу быстрее прислать официантов, а то гости могут в любой момент пожаловать.

Филиппов повесил трубку на рычаг, подошел к столу, тряхнул колокольчик. В кабинет вошел писец. – Звали, ваше высокородие? – Ко мне заведующего летучим отрядом. Начальник сыскной полиции решил сам тряхнуть стариной.

Как время тянется. Кажется, что часы в гостиной тикают слишком медленно. Шмыгает по коридору испуганная горничная, затих в кабинете хозяин.

А вдруг Сабан сейчас заявится. Значит, стрелять придется. До чего же не хочется. Да потом придет-то он не один, а у налетчиков наверняка оружие есть.

Бахтин поймал себя на этой трусливой мысли. Раньше такого с ним никогда не было. Начиная любое дело, он думал только о его конечном результате – аресте громил. А теперь?

Вчера ему не захотелось ехать на службу, сегодня… Одиночество его стало особенно ощутимым на людях. Дома было легче, хлопотливая Мария Сергеевна, ласковая кошка Луша, любимые книги, тишина кабинета казались Бахтину сегодня недоступным счастьем. Видимо, он начал стареть, что вполне естественно, и, конечно, усталость. Но было и нечто такое, чего сам Бахтин объяснить не мог.

Если сформулировать его внутреннее состояние одним словом, то звучало бы оно как неудовлетворенность. Последнее время у него появилась странная привычка, он постоянно вспоминал прожитую жизнь, оценивал ее, стараясь уловить затаенный смысл в прошедших днях, но не мог никак найти его. И еще его угнетал Петербург. От парадного ранжира проспектов и набережных веяло на него чопорным холодом.

Он скучал по Москве. По Патриаршим прудам, подернутым зеленой ряской, по горбатому деревянному Замоскворечью, весной утопающему в зелени, по утреннему перезвону церквей, несущемуся над просыпающимся городом.

Как-то, перед самой войной, Бахтин решил записать одну уголовную историю. Как ни странно, писалось легко и быстро. Сочинение свое он показал Жене Кузьмину. Тот прочел, похвалил и отправил в московский журнал «Луч». А через месяц Кузьмин принес двести рублей и письмо, полное комплиментов. Бахтин отнесся к этому как к приятной случайности и больше сочинительством не баловался. Но иногда доставал с полки журнал и с чувством некоего тщеславия проглядывал свой рассказ.

В марте, в Москве, он, уставший, охрипший от ругани на допросах сказал московскому полицмейстеру генералу Золотареву:

– Возьмите меня преподавателем криминалистики в школу полицейского резерва.

Как ни странно, Золотарев отнесся к этому серьезно и ответил:

– Вас, милый мой, усталость настигла. Это бывает. Что ж, могу похлопотать. Передохните немного.

И, сидя в гостиной Немировского, весь отдавшийся своим невеселым мыслям, Бахтин понимал, что воспоминания могут засосать его, как болото.