Пробужденный любовник

Объятый красным туманом, он потянулся к бардачку и достал оттуда шприц и резиновый жгут. Его руки так сильно тряслись, что он уронил иглу — ему пришлось нагибаться и поднимать ее с пола.

Он ощупывал карманы пиджака, пока не нашел стеклянный пузырек нейромедиатора[63] дофамина[64]. Поставил его на приборную доску.

Со второй попытки ему удалось открыть упаковку со шприцом, но он чуть не сломал иглу, стараясь проткнуть ею крышку пузырька с дофамином. Когда шприц был наполнен, он обмотал жгутом бицепс и завязал его свободной рукой, помогая себе зубами. Потом попытался найти вену.

Но в двухмерном пространстве, созданном его зрением, все было намного сложнее.

Но просто недостаточно хорошо видел. Глаза застилала красная пелена.

Красный… Красный… Красный… Слово металось внутри сознания, отталкиваясь от внутренних сторон черепа. Красный был цветом паники. Красный был цветом отчаяния. Красный был цветом его ненависти к себе.

Но кровь его не была красной. Не сейчас, во всяком случае.

Возвращаюсь к насущному, он обхватил предплечье в поисках удобного места, укол в которое послужил бы скоростной магистралью для лекарства, доставив его к рецепторам в мозгу.

Но вены под кожей словно осели.

Вонзив иглу в руку, он ничего не почувствовал. Это обнадеживало. Но потом началось… Слабое жжение в месте укола. Онемение внутри тела грозило закончиться.

Ища под кожей подходящую вену, он вдруг начал чувствовать собственное тело: вес костей на кожаном сиденье автомобиля. Тепло печки на коленях. Быстрые движения воздуха, созданные его дыханием, осушавшие язык.

Ужас подтолкнул его вперед, и он ввел лекарство под кожу, ослабил жгут. Одному Богу было известно, попал ли он в нужное место.

Он уставился на часы. Сердце в груди бешено колотилось.

— Давай же, — пробормотал он, раскачиваясь на водительском сиденье. — Давай, действуй.

Красный был цветом его лжи. Он был заперт в мире красного цвета. Однажды дофамин не сработает. И он потеряется в красном безумии навсегда.

Цифры на часах изменились. Прошла одна минута.

— О, черт…

Он потер глаза, как будто это могло вернуть ему глубину зрения и нормальный спектр цветов.

Его мобильный зазвонил, но он не обратил на него внимания.

— Пожалуйста… — Жалобные нотки в собственном голосе были ненавистны ему, но сил притворяться стойким у него не оставалось.

 — Я не хочу потерять себя…

Мгновенно все пришло в норму: зрение вернулось, красная пелена спала, мир снова стал трехмерным. Словно все зло высосали из него, тело снова привычно онемело, ощущения испарились, оставив живыми лишь мысли в его голове. С лекарством он превращался в двигающийся, дышащий, говорящий мешок, которому, к счастью, приходилось волноваться только о четырех чувствах, после того, как тактильные ощущения подавлялись.