Пуля с Кавказа

Теперь повеселимся!

И засмеялся так, что у бывалого Лыкова мороз по коже прошёл…

Турецкий резидент оглянулся:

– Где наш брат?

Вдруг Лыков увидел возле костра ротмистра. Тот был с револьвером, саблей и кинжалом на поясе! Лемтюжников что-то сказал ему по-арабски.

– «Спасибо тебе, любезный наш брат», – бесстрастно перевёл Таубе. – «Теперь ты у своих и можешь сбросить ненавистную личину».

Даур-Гирея тут же учтиво, но настойчиво увели; лицо у него было, почему-то, растерянное.

– Сволочь! – успел крикнуть ему вслед Алексей, и тут же получил сзади увесистый удар прикладом в спину.

– Посадите их покамест в яму; я займусь этими гяурами позднее, – приказал Лемтюжников и вышел вон.

Пленников проводили внутрь пещеры. Там обнаружилась яма глубиной много больше сажени. По лестнице офицеров и Лыкова спустили в неё. Лестницу тут же убрали, а наверху встал часовой.

– Я ведь вам говорил… – с горечью выдохнул невидимый в темноте Ильин.

– Прошу простить нас с Алексеем Николаевичем, Андрей Анатольевич, – ответил ему грустно Таубе. – Мы оскорбили вас незаслуженным подозрением. Мне очень жаль.

– Сейчас чего уж… Вы хоть понимаете, что нас ожидает? Лемтюжников захочет узнать все наши секреты. И понятно, каким способом он станет этого добиваться…

Капитана даже передёрнуло при мысли о предстоящих неизбежных мучениях.

– Да… – сипло произнёс Лыков. – Влипли. И казаков загубили – они без нас долго не продержатся.

Он попытался освободить руки, но сыромятный ремень хуже любой цепи – его нельзя порвать.

– Дай я попробую зубами, – шёпотом предложил Таубе, но сверху послышался окрик часового:

– Плетей захотел, кяфир? Стоять молча! Иначе завяжем рты.

Они провели в холодной яме четыре долгих часа. Однажды Лыков крикнул караульному:

– Эй! Мне надо в уборную! Развяжи мне руки!

– Ха! – рассмеялся тот. – Потерпи ещё немного. В аду будет тебе уборная.

Наконец, им спустили лестницу, вытащили наверх и повели обратно к выходу из пещеры. Руки у Лыкова затекли; казалось, в пальцы ему насовали иголок. Пленников поставили к жарко пылающему костру. В огне, малиновая от нагрева, лежала кочерга.

Лемтюжников надел рукавицу, взял кочергу и подошёл к строю пленников.

– Охо-хо… Ты, значит, главный. Таубе. Барон! Не собачий хрен! Знаешь, почему я сорок пять лет назад перешёл к Шамилю? Из-за другого барона. Батальонный был наш командир, Меллер-Закомельский. Невзлюбил он меня, немчура! Заставил ходить пешком за фронтом полка[131]. Из-за того лишь, что в рот я этой гадине не смотрел! Ты мне за него и ответишь. Как барон за барона, хе-хе! Повесим тебя на твоём же флигель-адъютантском аксельбанте. Так… А ты Ильин. Горцев ненавидишь.