Шестикрылый Серафим

— Как это понимать, Сухов? Мы же с тобой договаривались, что ты сюда баб водить не будешь. Я никогда не лезла в твою личную жизнь, но своих девок води куда угодно, только не ко мне! Это же надо такое придумать — заставить ее пришивать новые метки, а потом оставить ключ! Прямо Эзопов язык. Я, мол, Шурочка, просьбу твою не выполнил, условие нарушил, а потому как человек порядочный больше на твое хорошее отношение рассчитывать не могу. С чем и остаюсь. Так, что ли?

— Ну, Маринина, ты даёшь! — протянул Алик. — Человек, можно сказать, с дороги, не емши — не спамши, бежит, чтобы с тобой увидеться, поскольку ему на работе передали, что ты звонила и разговаривала каким-то непривычно-возбужденным голосом, а тут, оказывается, семейная сцена намечается. Ты уж давай, Шурочка, по порядку, пожалуйста. Что за метки? Что за ключ? А то я что-то не возьму в толк с дороги.

— Сухов, кончай дурака валять. Я же просила тебя сдать белье в прачечную. Кто к нему метки пришивал? И откуда новый комплект появился?

— Я же говорил, что он — волчара.

— Кто? — не поняла я.

— Кто-кто, дядя Саша. Митрофанов. Как меня подставил! — сокрушался Сухов, но не очень искренне. — Придется мне отдуваться.

— Ну-ну, посмотрим, что ты выдумаешь, — скептически, бросила я.

— История, Сашуня, которую я тебе расскажу правдоподобна до безобразия. Дело в том, что я уехал в командировку на следующий же день после твоего отъезда. Совершенно естественно, что сдать белье в прачечную я не успевал. Это, как ты понимаешь, меня страшно смущало. Мечусь я по кабинету весь в раздумьях: как бы выполнить этот свой квартиранский долг, И слышу за стеной топот. Думаю себе: что бы это было? Выясняется, что друг мой Митрофанов с девушкой познакомился, поразившей его своей молодостью, красотой и невероятными познаниями в области истории. Студентка она, понимаешь ли, исторического факультета МГУ. И так все хорошо у них сложилось, что надо бы пригласить ее куда-нибудь, чайку попить в домашней обстановке. Для развития, так сказать, отношений. А некуда. И смотрит на меня старый волчара Митрофанов такими печальными глазами, что сердце у меня не выдержало, и я сломался. «Смотри, — говорю, — дядя Саша, помогу я тебе подорвать моральные устои, а за амортизацию квартиры и, как я полагаю, постельных принадлежностей, поскольку чаем общение у вас вряд ли ограничится, снеси-ка, мил-друг, белье в прачечную. Я тебе его там на диване оставлю. Диван, — говорю, — в исправном состоянии. А вот насчет чистого белья большая напряженка. Так что когда соберешься чай пить, подумай на эту тему. Белье получишь обратно, ключ оставишь в квартире на полочке под зеркалом, дверь захлопнешь и сделаешь вид, что никогда там не был. И за все это будешь любить меня вечно. Или еще как сочтемся». Вот и сочлись.