Правила счастливой свадьбы

Пили за здоровье молодых, за достаток в доме, за обильное потомство, за многие радости и тому подобное, что так щедро изливается на словах и редко случается в жизни. Проснувшись поутру, страдальцев ждало возмездие за мягкое сердце. Не помогали ни чай, ни рассол, ни аптечный порошок, ни холодная вода. А на службу идти приходится. Вот и брели они, подпирая головы, кто в присутственное место, а кто в лавку. Там начиналась пытка, какую описать невозможно, а только пережить. После чего дать зарок никогда не идти дальше третьей рюмки. И на следующей свадьбе начать все сначала.

Приемное отделение сыскной полиции ничем не отличалось от прочих мест: утро и здесь было болезненным. Чиновник Кирьяков сидел за письменным столом и не мог пошевелиться: каждое движение отдавалось в висках колокольным звоном. На лице его застыло мученическое выражение: «Зачем человеку на свет родиться, если ему такие страдания суждены?» Ну, или что-то подобное. Юный чиновник Актаев шевелиться мог по причине более молодого и крепкого организма. Но движения его ограничивались опрокидыванием воды из графина в стакан и жадным осушением до дна.

Страдания юноша испивал не менее старшего коллеги. Насколько страдал Василий Яковлевич Лелюхин, сказать в точности невозможно: в сыске его не было.

Только один чиновник страданий не испытывал, казался свежим и собранным, если не замечать легких теней под глазами. Трудно догадаться, что ночь он провел без сна. Зато в черном блокноте появилось множество линий, сходящихся в нескольких точках. В таблице вероятностей цифры тоже сильно изменились. Пушкин не обращал внимания на стоны Кирьякова, как и на крики, которые прорывались через закрытую дверь кабинета Эфенбаха.

Оттуда долетали обрывки угроз: «расколоть на головешки», «стереть в песок» и «спустить кожу с ушей». За ними неслись упреки: «раскурдючили», «замехрючили» и «скандобились». Что означало крайнюю степень гнева Михаила Аркадьевича.

– Боже мой, ну неужели нельзя потише? – скривился Кирьяков, которому по голове ударила новая порция ругани. – Как иглами пронзает…

– Кому от господина Эфенбаха достается? – спросил Актаев, утерев рот после очередного стакана.

Пушкин знал, но делиться не стал. Он развернул свежий выпуск «Московского листка», купленный у мальчишки-газетчика, и, не читая городских новостей, обратился к последней странице.

Объявления теснились пестрой толпой. В газетном подвале было помещено объявление барышни, желавшей получить науку жизни. Сразу над ним, выделенное жирной черной рамкой, виднелось «Письмо женихам Москвы». Автор подписался: «Честные невесты Москвы». Письмо было кратким, яростным, жгучим, хлестким, как звонкая пощечина. Ответ не только достойный, но прямо сказать – сокрушительный.