Правила счастливой свадьбы

Кому по чину положено… Не мне, мелкой сошке, в такие дела соваться… Да и наш пристав благодарность не выразит… Так что забудьте, дорогой мой, что я вам тут наплел… Может, и правда сердечная слабость с перееданием… Все может быть…

Огонь потух. Доктор снова стал тихим и незаметным служащим, для которого покой важнее всего. И только жалел, что позволил себе лишнее.

Пушкин не имел права требовать от него большего. Собрав заключения, обещал не упоминать его при докладе Эфенбаху. Повторное рассмотрение заключений затребует уже судебный следователь. Преображенский сделал вид, что ему все равно.

– Павел Яковлевич, в травяной настойке аконитин?

– Конечно, что же еще… Концентрация такая, что выжить невозможно… Не понимаю, как Бабанов мог выпить… Вкус у него, что ли, блины отбили? Настойка наверняка сама по себе горькая, но аконитин в таком количестве должен жечь ротовую полость ужасно… Нельзя не заметить разницу…

– Бабанов выпил за праздничным столом, девять свидетелей, – ответил Пушкин.

Доктор выразительно пожал плечами.

– Тогда категорически не понимаю. – Из ящика стола он вынул записки, которые были изучены вдоль и поперек.

 – Забирайте, мне их хранить незачем, должны быть в папке заведенного дела. Будьте добры передать фон Глазенапу.

Забирать Пушкин не спешил, а добавил письмо, которое получила Бутович."

"– Не затруднит сравнить почерк с записками к сестрам Бабановым?

Как ни крепился Павел Яковлевич, но любопытно было сильнее. Забыв про печаль, он вооружился лупой и стал сравнивать буквы. Он был так сосредоточен на работе и так прекрасен в этой полной отрешенности, что можно было сожалеть, какой талант тихо гнил в полицейском участке Арбатской части.

Только жалеть, увы, некому.

Отложив лупу, Преображенский повернулся к Пушкину.

– Помните, утром говорил про ловкого, но не слишком умелого химика?

– Автор кляузы для Астры Федоровны и письма от Юстовой для Гаи Федоровны.

– Вот-вот… Если вам нужно мое мнение, в чем я искренне сомневаюсь…

– Ваше мнение бесценно, – не менее искренне ответил Пушкин.

Доктор вздохнул, как ребенок, переживший обиду, и продолжил:

– Так вот, позвольте доложить, Алексей Сергеевич: вы имеете дело с жуликом, который настолько уверен в собственной неуязвимости, что не слишком старается подделывать разные почерки.

Да, они отличаются, но не так, как постарался бы фальшивомонетчик высокого полета… Это работа дилетанта… Но дилетанта опасного. Если будет надо, он соорудит фальшивку серьезную… Хотя я могу и ошибаться…

Скромность Преображенского была вознаграждена комплиментами. Доктору было чрезвычайно приятно, хоть и скрывал радость в сердце.

– Что будете с этим делать? – спросил он.

– Пойду в баню, – ответил Пушкин, собирая бумажный ворох.