Скиф-Эллин

Все, кто был на поляне, сперва замирают, соображая, что случилось, а затем бегут в разные стороны: матери — к маленьким детям, кто-то — сразу вверх по склону, кто-то — к ближним кустам…

Я пришпориваю коня, вылетаю на поляну, преграждая путь женщине с двумя детьми на руках. На ее лице испуг сменяется обреченностью. Женщина опускается на землю, прижимая детей к себе. Я объезжаю ее, догоняю девушку лет тринадцати, которая бежит, приподняв подол холщовой рубахи, перевязанной под небольшими сиськами вылинявшей, красной лентой, хватаю за длинную толстую темно-русую косу. Девушка вертится ужом, пытаясь вырваться, царапает мою руку. В симпатичной мордашке ее больше злости, чем испуга. Расширенные голубые глаза смотрят сквозь меня, будто видят где-то там, за мной, цель, которую надо обязательно достичь. Я наматываю косу на руку, уменьшая девушке маневренность, и малехо приподнимаю ее, чтобы стояла на мысочках. Девушка сразу замирает.

— Свяжи руки и следи за ней, — приказываю я Скилуру.

Бессы с разных сторон пригоняют на поляну разбежавшихся одриссов. Их помещают в загородку. Два всадника следят за пленниками, а остальные выгребают имущество из шалашей. Съестное будет отдано на общак, а остальное поделено между всеми, кроме меня, потому что старыми тряпками, щербатой посудой и прочей дешевой ерундой не интересуюсь. Могу взять только ценную вещь или нужную в хозяйстве, как сейчас я показываю Скилуру на бронзовый котел литров на десять, украшенный у верхнего края барельефом с двенадцатью подвигами Геракла. В котле варилась баранина. Скилур подождал, когда она будет готова, после чего угостил меня и других воинов, кто хотел, а котел отдал пленнице, чтобы почистила, после чего закрепил на крупе своего коня.

Солнце уже клонилось к горизонту, поэтому я поторопил бессов, которые собирались поискать скот. До темноты желательно вернуться в лагерь и продать добычу, иначе за ночь они может стать меньше по самым разным причинам. Воровство в македонской армии наказывается строго, но стянуть у соседнего отряда часть не поделенной добычи — это святое.

На подъезде к лагерю мы встречаем командира конных наемников Эригия со свитой из старых служак. В общении с македонцами он позиционирует себя истинным македонцем, а в общении с греками — истинным эллином, потому что отец у него македонец, а мать — гречанка с Эвбеи. Для македонца он хорошо образован — умеет писать-читать, считать до тысячи и цитирует отрывки из «Илиады», «Одиссеи» и нескольких пьес современных греческих драматургов. На нем мягкий доспех из многослойной льняной ткани, а вместо шлема кожаная шапка с широкими, обвисшими полями.

— Я смотрю, ты с добычей, Скиф! — приветливо улыбаясь, произносит Эригий.