Смерть дублера

 – Не хотелось бы мне пережить все это вновь, даже ради возвращения пальца…

Но, проявив настойчивость, Фокс призвал своего друга поторопиться, чтобы успеть попасть за кулисы до окончания антракта, расплатился за выпивку и быстро вышел из бара. Диего неохотно последовал за ним. Спеша завернуть за угол, они миновали центральный вход концертного зала, из которого выходили одетые люди явно без намерения возвращаться.

У служебного входа никто не поинтересовался, куда они идут, что было удивительно, но у обоих не было настроения обсуждать подобную странность. Они поднялись по лестнице, прошли узким коридором, еще пару раз повернули, пересекли просторное помещение, до потолка набитое самым разнообразным инвентарем – от свернутых занавесов до ремонтных козел, – и открыли очередную дверь.

"

"До начала концерта здесь находилось человек десять, но теперь их количество удвоилось. И если раньше была атмосфера напряженного и нервного ожидания, то сейчас Фокс, быстро окинув всех взглядом, заметил на лицах присутствовавших потрясение, недоверие и ужас. Лишь двое полицейских, стоявших спиной к стене по обе стороны от закрытой двери в гримерную, не выражали этих эмоций.

Ближе всех к Фоксу с Диего оказался Адольф Кох, сидевший на краешке деревянного стула, как обычно, элегантный, но в эту минуту жадно ловивший воздух приоткрытым ртом.

– В чем дело? – подойдя к нему, спросил Диего.

– Что? – поднял голову Кох. – А-а-а… Это вы… Ян… Он покончил с собой. Застрелился.

Глава 2Один из полицейских, громко топая, подошел к ним и поинтересовался:

– Как вы, парни, сюда попали? Там разве не выставлен патруль?

Диего повернул голову посмотреть на него, но заговорить не смог.

– Все в порядке, – ответил Фокс за них обоих. – Мы прошли со служебного входа. Мы имеем отношение…

– Отношение к чему?

– Они друзья мистера Тусара, – пояснил Кох, и полицейский, кивнув, отошел.

Диего стоял, таращась на дверь гримерной, с искаженным лицом человека, который пытается оторвать от земли непомерную тяжесть.

Фокс проскользнул в угол и стал наблюдать за происходящим. Он поступал так всегда, подчиняясь не только инстинкту, но и давней привычке. Когда-то он считал эту привычку досадным дефектом и по-прежнему не находил нужным ею гордиться, но продолжительный и порой болезненный опыт приучил его воспринимать ее как данность.

События и ситуации, вынуждавшие кровь большинства людей вскипать в жилах или, наоборот, замораживавшие ее, мигом превращали мозг Фокса в точный инструмент учета и оценки. Нравилось это Фоксу или нет, но перед лицом трагедии он вынужденно принимал на себя такую функцию, в то время как остальные были вольны стонать, многословно утешать друг друга или падать без чувств.