Три женщины в городском пейзаже

Что делать? Бежать на автобус, чтобы со станции позвонить отцу? А если в это время с Зоей случится что-то страшное? О господи, только не это! Ее обвинят в Зоиной смерти.

Сообразила – сбегала за соседкой тетей Тамарой. Охая и ахая, та прибежала к ним в дом. Зоя по-прежнему лежала не двигаясь.

– Зойка, – закричала Тамара, – живая? Зойка! Не померла?

Зоя медленно повернула голову. Саша ужаснулась ее бледности и запавшим, потухшим глазам.

– Живая! – с облегчением проговорила Тамара. – Да что с тобой? Что делать-то, господи? Сашка, – сообразила она, – беги до Куцов! У Витьки мопед, пусть вызывает неотложку! Да беги ты, дурында! Видишь, совсем она никакая!

Витька Куц, известный пьяница и мучитель семьи, как ни странно, был трезв – уже удача! – и движок его мопеда моментально взревел.

Неотложка приехала через два часа. Вкатили какие-то уколы, сказали, что это приступ поджелудочной: «Наверняка чего-то наелись, женщина! Грибы? Нет?» И с неохотой предложили больницу, от которой Зоя решительно отказалась. К вечеру ей стало полегче.

Утром Саша сварила овсянку, посушила белую булку, заварила чай и все отнесла в Зоину комнату.

Зоя кивнула:

– Спасибо.

Три раза в день прибегала Тамара, но от нее были только шум и суета, и Зоя болезненно морщилась.

Потом приехал отец и забрал Зою в Москву. Саша осталась одна.

Одной было здорово и совсем не страшно. Она подолгу спала – теперь ей некого было стесняться, – питалась бутербродами и заваривала себе растворимый бразильский кофе, который обожала.

Через четыре дня ее одиночество нарушила Катька – выяснилось, что отец позвонил матери, и та, конечно, заверещала:

– Как ты мог оставить ребенка одного? Да как она там справится? Это же деревня, Володя! Нет, тебе нельзя доверять, что значит – попросила? Что значит – жара и в городе нечего делать? Срочно привози ее в Москву!

Чувствуя себя виноватым, отец оправдывался, но поехать в деревню не мог – во‐первых, работа, а во‐вторых, Зою положили в больницу.

Тогда и сообразили отправить для компании Катерину, чему та оказалась несказанно рада: Сашка, лето, свобода!

Четырнадцатилетние девчонки вполне справятся вдвоем."

"Конечно, они кайфовали: никто не заставлял их полоть огород, мыть жирную посуду, чистить картошку, ходить к молочнице Даше, чтобы забрать после вечерней дойки бидон теплого парного молока. Кстати, это молоко Саша ненавидела. Но был строгий наказ отца – выпивать по стакану в день. И каждый вечер, гремя бидоном, Саша плелась в конец деревни.

Молочница Даша разглядывала ее с неподдельным интересом. А однажды не выдержала, спросила:

– Ну как тебе с Зойкой?

– Нормально, – нахмурилась Саша. – У нас все хорошо.

– Хорошо? – усмехнулась Даша.