Трое из Леса. Первая трилогия

– Так зовут секиру другие народы, – поспешно объяснил Олег. – Чужие слова сами влезают в язык.

– Чужие надо гнать, – сказал Боромир строго. – Иначе ты уже не невр.

– Думаю, мы перестали быть неврами, – ответил Олег, но печали не ощутил, он и раньше не знал, что он невр. – Но в дальних странствиях узнали, что судьба всего мира находится в ваших руках! Сокровенная вещь, которая может… многое изменить, где-то здесь.

В толпе угрюмо молчали. Острия копий с кремневыми наконечниками и рогатины с обугленными для крепости концами направлены в сторону пришельцев. У всех враждебные лица.

Пальцы крепко стискивали оружие. Боромир медленно пожевал губами, буркнул:

– Мы не жалуем перемены. Ладно, идите в мое жилье. Там поговорим.

Громобой, который при появлении старшего волхва замолчал, теперь враз налился дурной кровью.

– Рехнулся? А как же наша исконность? Мы ж нарушаем заветы предков!

Боромир остро взглянул на замерших путешественников:

– Да?.. Мне сдается, они сами пытаются сохранить Искон.

Из толпы крикнули:

– Громобой! Боромир юлит, сшепчется. Нам не потребна нежить в собственном доме. Не позволяй!

Боромир протестующе качал головой, но Громобой прервал зычным рыком:

– Я прослежу, о чем будут гутарить.

Олег сказал напряженно:

– Дело касается спасения всего мира. Это волхвовство страшной силы… Волхвы должны…

Громобой со злой ухмылкой ступил вперед, поднимая блистающую злыми искрами на сколах кремня секиру. Толпа сомкнулась, обугленные острия уперлись чужакам под ребра, в спины. Боромир сказал торопливо:

– Ладно, пусть Громобой идет с нами. Вы ему верите? Пусть будет, как он скажет.

В дупле Боромира просторно, пахло не только гнильем, но и травами.

Сверху свешивались связки целебной коры, пучки трав, высохшие корешки. В сторонке под стеной виднелся лаз. Оттуда поднимались запахи гнили, слышно, как неспешно, словно в сонной одури, роются в земле исполинские корни.

Боромир сидел под стеной, испытующе смотрел на так изменившихся Таргитая и Олега – оба стали крепкими молодыми мужиками, лишь Мрак не изменился, во взгляде окрепла гордая уверенность, а волчья злоба, что день ото дня полыхала ярче, ушла, затаилась. К Олегу прижимается мелковатая молодуха с красными, как пламя, волосами, лицо в веснушках, гибкая и хищная.

В крупных глазах видна боль. Боромир буркнул сочувствующе:

– За что тебя, деваха?

– Нарушила, – ответила она, избегая взгляда.

– Надолго?

– Не знаю, – ответила еще тише. – Разве что вот эти…

Она кивнула на спутников. Боромир откашлялся, сказал в пространство:

– Громобой, если сказанное здесь может повредить миру или нашей деревне…

– Смолчу, конечно, – раздраженно бросил Громобой. Он нетерпеливо ерзал спиной по стене, собирал желтую пыль на волчовку.