Вечный капитан

На запястьях по три золотых браслета в форме крокодилов, нюхающих кончик своего хвоста, и еще по одному выше локтя, более широкие, с барельефами в виде прыгающих леопардов. Набедренная повязка из тончайшей белой ткани, перехваченной поясом из черной ткани, один конец которой свисает, как передник. На ногах сандалии из светло-коричневой кожи с четырьмя ремешками: два, пришитых намертво, охватывает переднюю часть стопы и два обмотаны по три раза вокруг голени и завязаны бантиком. Впрочем, в деталях я мог ошибиться, потому что стоял метрах в двадцати от дома, в котором сидел фараон на длинном, во весь второй этаж, балконе под большим зонтом из зеленой и синей материи, который держал раб-негр.

Второй раб гонял воздух опахалом из белых страусовых перьев. Чуть дальше от владыки стояли два пожилых писца и с десяток рослых по местным меркам чернокожих телохранителей с маленькими щитами, короткими копьями и хопешами. И в будущем многие правители будут доверять свою жизнь чужеземцам. С таким же успехом можно доверять ее балкону, который странным образом до сих пор не рухнул под тяжестью собравшихся на нем.

Напротив балкона стояли в ряд восемь человек, приглашенных для вручения наград.

Кроме меня, остальные были старшими офицерами из всех трех корпусов. Что такое героическое совершили они во время осады — понятия не имею, но не удивляюсь, потому что привык, что за поражение наказывают невиновных, а за победу награждают непричастных. Писец, стоявший справа от фараона, выкрикивал имя, после чего один из нас выходил вперед, падал на колени, склонив покорно голову. Второй писец швырял ему награду. Троим досталось по ожерелью в три ряда золотых бусинок. Каждый из награжденных подползал к упавшей в пыль награде, забирал ее, произносил длинную благодарную речь в адрес Мернептаха, разворачивался, после чего вставал и согнутый возвращался в строй, где разгибался, разворачиваясь еще раз.

Следующим выкликнули меня, так переврав имя, что я не сразу понял. Из-за этого, наверное, мне и попала вожжа под хвост. Я вышел четким строевым шагом, опустился на одно колено и понурил голову. Пауза длилась долго. Наверное, писец ждал, когда я опущусь и на второе колено. Не дождавшись, швырнул золотую бляшку так, что упала метрах в двух от меня.

Я встал, подошел к ней, поднял из пыли. Она была овальной формы и с барельефом в виде львиной морды. Мой захват неприступного города оценили египетским аналогом медали «За отвагу».

Я протер его о набедренник на заднице, после чего громко и серьезно произнес:

— Щедрость повелителя Та-Кемета безмерна! — и, не сгибаясь, вернулся в строй.

Мне простили такую дерзость. Может быть, потому, что не удивились невоспитанности дикаря, а может быть, в благодарность за взятие Ашкелона.