Волчья хватка. Книга третья

— Безделица ему сей княжий меч, — заключил старец. — Но так и быть, когда вернётся ражный, вручи ему, игумен.

— А разве его нет? — опешил боярин.

— Я отпустил гоношу, — признался старец. — Справить дела мирские, долги раздать и прочие потребы исполнить…

— Но было велено при себе держать! — путный боярин сел на лавку, ноги не держали. — Я слышал сам…

— Не всё творится по веленью князя, — промолвил Ослаб. — Есть промыслы иные, подвластные судьбе и никому более.

Боярин молод был и, как все отроки, мало вникал в дела духовные, да и не хотел вникать, ибо подавлен был строптивостью старца, не знал, как подступиться, робел, должно быть ведая отношение великого князя к отшельнику троицкому.

Да и притомился от ночной дороги.

— Дмитрий Иванович непременно спросит, — пожаловался он, скрывая зевоту. — Что мне ответить, старче?

— То, что услышал…

Юность брала своё, усталость и долгий холод клонили Строгана в сон, глаза померкли, веки закрывались. Дрёма, как хмель, развязала язык и пробудила искренность.

— И что великий князь о нём хлопочет?.. Молится… Спас от изменников? Но кто б не спас! Мне б довелось, и я… Ладно будь муж именитый или уж сын… А то безродный гоноша, холоп…

И сломленно на лавку повалился, заснул с открытым ртом, ибо коросты на лице стянули кожу.

— Пусть отдохнёт боярин, — заключил старец и тяжело поднялся. — В Москву не отсылай, покуда не вернусь.

И вышел из келейки вон.

Игумен суму дорожную под голову Строгана подсунул, укрыл рядном, задул свечу и притворил за собою дверь.

Отдавши своего красного коня ражному отроку, Ослаб не признавал иных лошадей, поскольку верхом не ездил, и в скит идти вознамерился на снегоступах.

Сергий взволновался.

— Провожатых пошлю с тобой! Снег убродный, мороз…

— Сам добреду, — жёстко отозвался старец. — А ты зри тут, чтоб за мной никто не увязался…"

"Северьян добирался до Троицкой пустыни окольными путями и ещё на купеческом судне, с коим прибыл в Киев, бороду отпустил, поскольку бритым был согласно латинянскому закону. Затем остриг то, что отросло, небрежными клочками, вместо одежд заморских обрядился в рваньё и, глаза закатив, прикинулся блаженным. Таким и на берег сошёл. Подобный сорный люд в ту пору мело по Руси, ровно опавшие листья, и потому скоро смешался с кабацкой голью, испытывая радость лишь оттого, что повсюду слышалась родная речь.

Уставши от чужого платья и нравов душных, лицемерных, он словно погрузился в светлый и прохладный омут, ничуть не стесняясь наготы. Не таинства личины своей ради, не безопасности во имя, а из побуждений души, тоскующей по вольному житью, он сидел на папертях с протянутой рукой или слал проклятья, коль видел татарву баскачьей стражи.