Замок из песка

Я стискиваю руки на груди, потом сжимаю кулачки и отчаянно трясу головой:

— Нет, нет, ничего не получится!

Жду, что сейчас Третьякова прикрикнет, но она только гладит меня по голове, перебирая пальцами туго затянутые косички…

Прямо передо мной картонная стенка декорации. Со стороны зрительного зала это сельский домик с развеселыми окошками и пышным кустом у двери. Через эту дверь уже десятки раз выбегали на сцену и Лазорева, и Серебровская, а сегодня предстоит выбежать мне. В эту дверь будет стучаться влюбленный граф Альберт, и возле нее оставит свои цветы несчастный Ганс — Алеша Иволгин…

Вот, кстати, и он — в высоких коричневых сапогах и кожаном жилете Лесничего.

Немного торопится, потому что ему еще бежать за задником сцены в противоположную кулису: выход Ганса оттуда.

— Настя, — его голос доносится словно издалека, — в сцене сумасшествия в шпагу не вцепляйся, как на генеральной. Я ее у тебя еле вырвал! Ну, все пока, мне пора…

Оркестр, проснувшийся под взмахом легкой дирижерской палочки, начинает играть увертюру. Алексей поворачивается.

— Настя! — громко шепчет он мне на прощание.

 — Ни пуха, Настя!

«Почему Настя? Жизель!» — как-то отстраненно думаю я и делаю шаг к картонной двери домика…

Потом невозможно огромная сцена, почему-то на репетициях не казавшаяся такой большой. Яркий свет и силуэт дирижера где-то бесконечно далеко. Огромная черная яма зрительного зала. Надежда Ивановна, стоящая в кулисах и следящая за мной то ли взволнованным, то ли просто внимательным взглядом. Граф Альберт — Андрей Вихрев, легко касающийся моих плеч и тихонько командующий: «И-и, раз»… Его глаза и губы тоже ярко подведены, а грудь в вырезе серого колета блестит мелкими бисеринками пота…"

"Моя юбка, вдруг зацепившаяся за скамейку, руки, мгновенно похолодевшие от ужаса.

И снова Андрей, отцепляющий мой подол так легко и непринужденно, словно это предусмотрено пантомимой.

Пока на сцене танцуют девушки-подружки со своими фруктово-цветочными корзинами, я выбегаю за кулисы.

— Ну как? — хотят спросить мои онемевшие губы, но вместо этого начинают жалко дрожать.

— Все отлично, все чудно, девочка моя, — говорит Третьякова. — Только немного успокойся, не отключай голову! Ты все время должна понимать, что делаешь.

Но я, наверное, понимаю плохо, меня несет. И поэтому в сцене сумасшествия окостеневшие пальцы снова вцепляются в клинок шпаги мертвой хваткой. И все же Алексею удается вырвать его, отведя острие от моего горла. Я бегу к маме, потом к Альберту. А потом умираю…

И мне дико и странно, что кто-то громко шипит над моим ухом:

— Эй, вставай! Вставай давай! Занавес-то уже закрыли…

Второй акт, хореографически более сложный, почему-то прошел легче.