Замок из песка

Увидела его — отстранилась! Закрыла лицо крылом! И это не только испуг — настороженность, внимание! Интерес к нему, понимаешь? Нормальный женский интерес!

А я смотрела из-под своей руки-крыла на Алексея и не могла не думать о другом: почему в Северске не нашлось такого педагога, как эта немолодая балерина? Почему за двадцать лет в театре Иволгину не помогли стать тем, кем он стал здесь за какие-то полгода?

Зигфрид у Алексея и в самом деле получался очень хороший. Если бы не его больная нога, я была бы на сто процентов уверена, что в Праге мы просто оглохнем от аплодисментов. Учитывая травму, уверенности оставалось процентов на девяносто… А вот Алексей ужасно комплексовал по моему поводу.

— Все сорвется! Все сорвется! — стонал он, мотаясь по комнате из угла в угол. — Все равно рано или поздно поймут, что ты — не Серебровская. Рыбаков скоро возвращается, он Настю в лицо знает…

— Ну и что? — холодно спрашивала я, уже несколько подуставшая от его постоянной раздражительности. — Пока ведь он не вернулся? Вот и живи себе спокойно. Лучше о «черном» па-де-де думай. Мажешь там иногда, сам знаешь…

— О па-де-де думать? А о том, куда мы лететь будем, когда все откроется, — забыть?

— Слушай, это ведь с самого начала была твоя идея!

— Да, моя! А теперь ты от меня отвязаться хочешь, поэтому и про колено постоянно напоминаешь?.. Я из тебя Серебровскую сделал, а потом, естественно, не нужен стал?

Я мысленно считала до десяти, чтобы не заорать, заставляла себя вспомнить о том, что Иволгин сейчас просто больной, несчастный человек, а потом спрашивала:"

"— Значит, по-твоему, можно быть или Серебровской, или никем? С ее фамилией я балерина, а со своей — так, сплошное недоразумение?

— Естественно, недоразумение! — кричал он, коротко и яростно ударяя кулаком в стену. — У тебя с психикой не все в порядке! Это же подумать смешно: потащилась в Москву неизвестно зачем, неизвестно к кому! Тебя звали сюда? Нет, ты скажи, тебя звали?.. Если бы не твое явление в моей ванной, я бы никогда в эту историю и не вляпался.

Я уходила в ту же самую ванную плакать, а Алексей, виноватый и раскаивающийся, через несколько минут начинал стучать в дверь и просить:

— Ну прости меня, пожалуйста, Маша… То есть Настя. Извини, а?

И было совершенно неясно, какую Настю он имеет в виду: на этот раз все-таки меня или свою Серебровскую?

Впрочем, вопрос, зачем я притащилась в Москву, тревожил не только Иволгина, но и кое-кого еще. Ирка Лапина, похоже, поставила своей целью доказать, что сделала это я совершенно зря.