Замок из песка

Неслышный, как тень, он встал за спиной и с силой надавил мне на плечи. Вопль, вырвавшийся из моей груди, был сравним разве что с воем дикой волчицы, зато ноги разъехались под желанным, отрицательным углом. Быстро смахнув слезы, я обернулась. Выказывать обиду не полагалось, но я не выдержала:

— Георгий Николаевич, больно же!

— Тяжело в учении, легко в бою! — философски отозвался Полевщиков и нажал на мои плечи еще раз. Да так, что искры из глаз посыпались.

И в этот момент в дверь класса деликатно постучали. Кто-то из девочек мяукнул: «Да, войдите!», и на пороге нарисовался Сашенька Ледовской собственной персоной. Тряхнул головой, оставив в воздухе облачко снежных брызг, кашлянул в кулак и улыбнулся своей неотразимой улыбкой.

— Здравствуйте. — Голубые Сашины глаза лучились убийственным обаянием. — Не подскажете, где я могу найти Анастасию Суслову?

Девочки тут же любезно указали в мою сторону. А я, все еще прижимаемая к палке сильными Гошиными руками, смогла только невнятно вякнуть. Сашенька под суровым взглядом Полевщикова торопливо сообщил, что ему надо просто со мной поговорить, и пообещал подождать до конца урока в коридоре.

Прыжки я отработала «вполноги». На сердце было тревожно и смутно. Воспоминания о том, случайном поцелуе нахлынули так бестолково и горячо, что мои щеки покрылись пунцовым румянцем. Георгий Николаевич, поначалу пытавшийся делать замечания, в конце концов просто махнул рукой. Зато Вероника Артемова ехидно поинтересовалась:

— Это что за мальчик такой хорошенький? Твой?.. Прямо как с картинки. Вроде на артиста какого-то похож. Не могу вспомнить на какого…

— И вовсе он не мой, — пробурчала я, поправляя толстые шерстяные гольфы. — Просто знакомый один. О чем-то там поговорить ему надо.

— Ну-ну… Поговорите-поговорите… Только не забывай, что в конце месяца — медосмотр!"

"Сначала я даже не сообразила, на что она намекает. А потом вспомнила последнюю громкую историю из жизни училища: у одной девчонки с выпускного курса во время медосмотра вдруг обнаружилась двухмесячная беременность. Об этом говорили вполголоса, особенно в нашем кругу «старых кобылок», живущих своей обособленной жизнью на своем обособленном островке. Одна Артемова, нисколько не смущаясь, смаковала подробности: вроде бы и отец ребенка из нашего Оперного, и на аборт девку родители отправили чуть ли не насильно — дескать, она вопила, что это любовь, и посылала балет вместе с училищем к чертовой матери… Вероничка вообще была особой раскомплексованной, свободной и простой, как три рубля. Она одна среди нас одевалась с барахолки, носила итальянские сапоги и кожаный плащ с опушкой из каракуля. Несмотря на килограммов восемь-десять лишних, из училища ее не отчисляли.