Принадлежать им

Мама что-то кричит мне вслед, а затем швыряет в спину мою сумку, забытую в коридоре.

Это — словно финальный аккорд.

У меня подкашиваются ноги, хватаюсь за перила… И, на автомате подхватив сумку, спускаюсь вниз.

Ничего не вижу перед собой, только слезы в глазах.

И в голове — грязные комья маминых слов. Я же даже сказать ничего не успела. А она настолько была уверена в своей правоте, что и слушать не стала бы…

Почему она так уверена? За что? Чем я заслужила?

Прохожу мимо лавочки, где заняли оборону соседи, они прекрасно слышали каждое слово из нашего скандала.

Но мне сейчас плевать на их жадные до чужих эмоций лица.

На автомате топаю в соседний двор, там без сил падаю на скамейку на детской площадке.

И смотрю на древнюю лазилку, помнящую еще мои руки. Она деревянная, эта лазилка. Столько заноз от нее словила… И столько радости было, повиснуть на ней вниз головой… Мир тогда, перевернутый и странный, все же казался добрым.

Оставляю сумку на скамейке и иду.

Подпрыгнув, легко перемахиваю через верхнюю планку, цепляюсь ногами и повисаю вниз головой.

Перевернутый мир.

Или как раз самый нормальный?

Хочется закрыть глаза и открыть их снова во вчерашнем дне.

Там, где я в руках Серого, в его рубашке… И взгляд его брата, физически плотный. Настойчивый. Жадный. И слова его: “Будешь с нами? Поедешь?”

И я отвечаю правильно в этот раз.

Я говорю:”Да”.

58. Дана. Перевернутая жизнь

Ноги в старых серых кедах я замечаю не сразу. Погружаюсь в воспоминания о своем последнем счастливом дне. Верней, о минутах счастливых.

Когда Серый нес меня в апарты, укутанную в его рубашку, а я смотрела то в его глаза, то в сторону его брата, который шел рядом и чуть впереди, словно закрывая своей широченной спиной меня от праздных взглядов.

Такой защищенной я себя, наверно, никогда больше не ощущала…

Зачем я все разрушила? Ну не дура ли? Однозначно, дура…

— Данка? — тихий голос вытаскивает из воспоминаний, — ты чего?

Открываю глаза, изучаю кеды.

Затем скольжу выше взглядом по загорелым ногам в цыпках, рваным джинсовым шортам, грязнущей объемной футболке. И, наконец, к хмурому удивленному лицу и шапке черных волос. Брат.

Покачнувшись, упираюсь ладонями в землю, потому что турник неожиданно таким мелким стал. А был — высоченный…

И ставлю ноги на землю.

Поднимаюсь, ловлю головокружение, и Ромик меня подхватывает.

— Блин! Ты чего? Садись, давай…

Я сажусь, он устраивается рядом.

Смотрю на брата, так сильно вытянувшегося с того момента, как видела его в последний раз, и, не удержавшись, обнимаю.

Знаю, что вывернется, он терпеть не может всех этих нежностей, возраст такой жеребячий, но мне дико хочется почувствовать хоть что-то родное тут, где, как выяснилось, все не так, как я думала.

Что-то стабильное в перевернутом мире.