1000 не одна боль

— А кто я?

— Моя женщина…

Опустил взгляд к моим губам и еще нижу к моей груди и снова впился потемневшим взглядом мне в глаза. Лжец… какой же он лжец. У него уже есть его женщина. А может быть и сотни его женщин. И со своими женщинами не поступают как с вещами их не насилуют и рвут на части. Хотя, кто знает какова любовь в понимании этого зверя и знает ли он вообще, что это значит любить свою женщину.

— Я не чувствую себя твоей женщиной.

И ладонь на моих волосах ожила, стиснул волосы на затылке и приблизил мое лицо к своему.

— Что значит не чувствуешь себя моей женщиной? А кем чувствуешь?

— Твоей вещью, подстилкой шейха, развлечением… но не женщиной.

— А разве это не одно и тоже, Альшита? — Продолжая всматриваться в мои глаза и сильно удерживать за волосы.

— Самое страшное в том, что ты не видишь в этом различия. Ты можешь сколько угодно считать меня своей, но я ею не стану, пока сама не почувствую себя твоей… а я не твоя. И твой никогда…

Вскрикнула потому что его лицо скривилось, и он приподнял меня за волосы над седлом, притягивая к себе еще ближе, сжимая другой рукой за талию.

— Никогда не говори никогда. Станешь. много раз станешь. Бессчётное количество раз будешь моей вещью, подстилкой, развлечением и моей женщиной."

"Почувствовала, как Аднан прижал меня сильнее и невольно воспротивилась, напряглась как струна, окаменела. Вдруг пришло в голову, что мы с ним вдвоем за барханами… и никто не посмеет ему помешать сделать здесь со мной что угодно.

Бедуин придавил к себе так, что больше не могла вздохнуть, заболели ребра и на глаза навернулись слезы. Сломал сопротивление моментально.

— Ты успела забыть самый главный урок, Альшита — быть покорной! — зарычал мне в лицо, и я отпрянула назад.

— Больно, — прошептала едва слышно, прикрывая веки.

— Неужели? — и жадно прижался губами к моей скуле, сжимая все так же затылок, впиваясь поцелуями-укусами в шею, в подбородок, в губы. И там, где его губы касаются меня кажется начинает гореть кожа. Хотел накрыть мой рот своим ртом, но я отпрянула, а он все равно притянул к себе и насильно обрушился на мои губы, вгрызаясь в них, терзая их своими губами, заглатывая мой язык и вбивая свой мне глубоко в рот. Потом оторвался от меня и прохрипел мне в лицо:

— Ты еще покричишь для меня, маленькая девочка-зима, сладко покричишь я тебе обещаю.

— От боли? — жалобно спросила я, чувствуя, как от ужаса слезы наворачиваются на глаза.

— Нет, не от боли….

— С тобой можно только так, — выплюнула ему в лицо, — потому что я не покорюсь тебе.

— Покоришься.

Прошипел так дико и яростно, что я содрогнулась всем телом. Смотрела в потемневшую зелень его адского взгляда и мне казалось, что там бушует ураган, неуправляемое страшное торнадо и я погибну в водовороте этого сумасшествия.