1000 не одна боль

Он убивал сам, он закрывал глаза своим друзьям и преданным воинам… но еще никогда дыхание смерти не касалось так сильно его сердца и не сжимало его ледяными клещами необратимости. И бессилие так похоже на агонию, ничтожное жалкое осознание собственной никчемности. Она так стонала, так мучилась, что он готов был выть от отчаяния и биться головой о каменные стены пещеры, вышибая себе мозги. Она молила спасти ее, она просила прекратить боль и звала маму… Не его… его так ни разу и не позвала. Но ему было все равно. Он звал ее саму за них обоих, держал, прижимая к себе и боялся закрыть глаза, прозевать, когда черная бездна захочет отобрать у него единственную настоящую радость. Пока он рядом никто не осмелится. Аднан в это верил.

И ему казалось, что каждое проклятое мгновение длится целую вечность и в то же время все тело сковывало адским холодом лишь от одной мысли, что у него может не остаться больше ни секунды с ней рядом. Заглядывал в ее, распахивающиеся в приступах боли, глаза и ощущал, как у самого по венам растекается смертельный яд, и каждый ее приступ — это его собственная смерть. Он считал ее пульс. Прислушивался к биению сердца и молил бога и дьявола не дать ему остановиться. И вся Вселенная разрывалась на мириады осколков, и он проваливался в самое пекло. Терял надежду, что она выдержит, что сможет дожить до утра. И не мог ничего исправить, не мог ей помочь, не мог ослабить ее боль и забрать себе. Мог лишь носить ее туда-сюда и сходить с ума от каждого ее вздоха. Никогда в своей жизни Аднан ибн Кадир не ненавидел себя с такой силой с какой ненавидел в эти самые жуткие ночи. И именно сейчас, когда бессилие душило своей необратимостью он ясно осознал насколько помешан на ней, насколько одержимо ее любит. И самым страшным во всем этом было то, что он мог предвидеть, мог предотвратить и прозевал, просто не был рядом и не смог уберечь свою девочку. Когда весь ужас будет позади он вернется домой и виновные понесут страшное наказание. И Зарема и все, кто ей помогали всех казнит, все попробуют этого яда и у него на глазах подыхать будут. Он не простит им ни одну судорогу своей ледяной девочки.

Но сейчас ему оставалось просто сидеть и смотреть как она страдает. Как борется в одиночку со смертью и с болью, оставалось только ждать, только скрипеть зубами и не сдохнуть от той боли, что чувствовал сам. Две ночи… всего две ночи. А они стали для него целой жизнью и осознанием ее смысла для себя.

Когда судороги стихли, и лихорадка отступила, нагрянула тишина ему стало еще страшнее, он каждую секунду опускал голову к ней на грудь и прислушивался к ударам сердца. Ничего, едва Альшита откроет глаза ибн Кадир больше никуда ее отпустит. Она будет постоянно рядом с ним куда бы он не поехал.