Баба Люба, давай!

И если бы захотел, то взял бы тебя, без твоего на то желания.

— Зачем тебе это? — горько спросила Люба, — все эти попытки влюбить, доказать?"

"— А ты подумай? Я мог бы посадить тебя на цепь и обязать лизать мне пятки по утрам. Мог бы изнасиловать сам, или отдать солдатне, чтобы послушать твои крики. Мог бы взять тебя перед Даинором, мог бы отрезать от тебя по пальчику, но я не сделал этого, — тихо прошептал Шариан ей на ушко, — наоборот, дарю подарки, платья. Возвратил твои книги, позволяю меня развлекать. Тебе ведь самой приятно вспоминать Землю. Подумай, почему так?

Чем больше говорил менталист, тем страшнее становилось Любе.

— Намекаешь на то, что ты неравнодушен ко мне? — спросила она.

— Не намекаю, я говорю, что влюблен в тебя.

— Влюблен? — тихо переспросила Люба, — по-твоему, иногда нормальное общение — это признаки любви? По-твоему то, что ты не растоптал меня, не заставил унижаться — это значит полюбил? Я, видимо, польщенной должна себя чувствовать, потому что ты относишься ко мне не как к ненужной игрушке, которую интересно только ломать, а как к красивой куколке, на которую надевают платьица?

Под конец речи Люба уже кричала.

Обида и страх сжимали горло.

— Ты не способен на любовь, — выдохнула она в лицо Шариана, — разве то, что чувствовал Даинор, когда мы прощались в тюрьме, похоже на то, что чувствуешь ты? Хоть немного похоже?!

— Не сравнивай меня с ним! — прорычал лжепринц, вскочив с кровати, — он — неудачник и будет сидеть в тюрьме до конца своей жизни, а я буду править вместо него, наслаждаться властью и твоей любовью!

Шариан ушел, хлопнув дверью. А Люба еще долго смотрела на свои дрожащие пальцы.

На следующий день Алида рассказала, что принц ночью разгромил полкомнаты и разбил вазоны в коридоре. Однако, днем от принца передали букет цветов. Потом еще какие-то побрякушки, пушистую детскую игрушку и новое платье. Причем, все подарки приходили с разницей в час-полтора.

— Вы поссорились, да? — допытывалась служанка, — ну простите его, пожалуйста, госпожа, он же так извиняется. Что бы он там не сказал, ясно видно, что он вас любит.

— Что бы ты понимала, — грустно ответила Люба.

Вечером Шариона она встречала насторожено.

Лжепринц помялся в дверях, а потом протянул ей обычный лист бумаги. Люба развернула его и ахнула.

— Кто это нарисовал? — восторженно спросила она, рассматривая собственный портрет, нарисованный цветными карандашами.

— Я, — несмело улыбнулся Шарион.

— Что? Ты? — удивилась Люба, — невероятно! А где ты научился?

— Нигде, у меня так получается.

— У тебя явный талант! Тебе обязательно надо его развивать. Удивительно! — восхищение её было настолько искренним, что менталист расхохотался.