Бог Ярости

Очевидно, я все порчу, включая мамину заботливую сторону. — Если ты испытываешь стресс или что-то еще, ты ведь знаешь, что можешь поговорить со мной, правда? Или можешь поговорить с папой, если хочешь. Мы здесь ради тебя, что бы ни случилось. Ты ведь знаешь это, да?"

"Моя грудь расширяется от сдавливающего выдоха, и я выталкиваю его из легких, но оно застревает в горле. Давление нарастает за моим черепом, и мне хочется удариться им о ближайшую гребаную стену.

Но я этого не сделаю.

Потому что я, блять, контролирую ситуацию.

Всегда.

— Я знаю, мам, — шепчу я в ответ.

— Послушай. Я знаю, что еще слишком рано об этом говорить, но я думаю, что Грейс могла бы подписать с тобой контракт в следующем году.

Я хмурюсь. Грейс, мамин агент, не только всемирно известна, но и является легендой в художественном совете Великобритании и даже занимает должность леди в Палате лордов.

Несмотря на свою репутацию, она подписала контракт только с тремя всемирно известными художниками, и мама — одна из них.

— Почему она хочет подписать контракт со мной? — осторожно спрашиваю я.

— Потому что у тебя потрясающий талант. Я так рада, что ты наконец-то получил свой шанс. Я знаю, каково это — видеть, как твой брат все это время получал все возможности, но ты так же талантлив, как и он, Брэн.

Ты говоришь это, потому что ты наша мама и не хочешь быть уличенной в фаворитизме.

— Хорошо, — равнодушно говорю я.

— Я очень-очень сильно люблю тебя, Брэн. Без тебя моя жизнь не была бы такой.

От ее слов у меня подступает тошнота, но я сглатываю и улыбаюсь. Как будто она меня видит.

— Я тоже тебя люблю, мам.

Я вешаю трубку, прежде чем она скажет что-нибудь еще, что перевернет мой желудок и отправит меня в полет вниз с ближайшего утеса.

Моя рука сжимает телефон так крепко, что мне кажется, он вот-вот разобьется на непоправимые кусочки. Какая-то часть меня разочарована тем, что этого не происходит и он остается цел. Как и моя голова.

Мой взгляд переходит с телефона на холст. У меня появилось видение, я сделал несколько штрихов, а затем мне пришлось физически заставить свою руку опуститься.

Она делала то, что мой мозг не одобряет и никогда не одобрит. Я должен был работать над пейзажем, но не мог заставить себя рисовать его.

Вместо этого я думал о глазах. Я, блять, не люблю глаза. От глаз у меня голова идет кругом.

По этой причине я перестал рисовать людей и животных. Годами мне это удавалось, но теперь я снова здесь.

Мои мысли безудержно куда-то неслись, поэтому я был благодарен, когда мне позвонила мама. Но не очень, когда я не мог оторваться от холста, даже когда разговаривал с ней.

Все стало еще хуже, когда она поняла, что я не в себе — а я никогда не бываю не в себе, — и начала допытываться и беспокоиться.