Мадам будет в красном

– Аня, тебе придется пройти судебно-психиатрическую экспертизу, которая точно покажет, больна ты или нет. Если да, то тебя ждет не наказание, а лечение. – Голос Алексея сорвался, и он с ужасом понял, что сейчас заплачет.

– Нет-нет, я не об этом, – торопливо сказала Анна. – Я о том, что я не хочу. Ева всю жизнь боялась психушки. Она была уверена, что Липа собирается ее туда засадить, и вот теперь, по иронии судьбы, это ждет меня. Но я не хочу, Алеша.

Лавров почувствовал, что от сцены, которой они все стали свидетелями, даже у него заходится сердце. Ему казалось, что на месте Зубова он бы сейчас просто упал замертво. Алексей же просто закрыл лицо руками, не в силах справиться с эмоциями. Олимпиада сделала шаг к сводной сестре, но та выставила вперед руку, останавливая ее.

– Я не договорила. Липа, пожалуйста, дай мне это сделать. Это то немногое, о чем я прошу. – Кивнула, увидев, что та остановилась. – Алешенька, посмотри на меня. Помнишь, ты спрашивал и у меня, и Егора, что именно сказала в том дурацком разговоре я. Как я хотела бы умереть?

Зубов отнял ладони от лица и посмотрел на Анну, в его взгляде уже не оставалось совсем ничего человеческого.

– Ты сказала, что хотела бы умереть мгновенно, – хрипло сказал он. – Аня, ты ведь не собираешься принять яд или сделать еще какую-то глупость?

– У меня нет яда, – тихо сказала она. – Тем более тогда, в галерее, я сказала неправду.

– Неправду?

– Да, вернее, я сказала не всю правду. Я действительно предпочла бы, чтобы это произошло мгновенно. Но больше всего на свете я бы хотела умереть как моя мать.

Она сделала едва уловимое движение и со всего размаха бросилась на стекло огромного окна, за которым жил своей жизнью их город, далекий от кипящих здесь, в квартире, страстей. Раздался звон, брызнули в разные стороны осколки, и маленькая фигурка в мгновение ока исчезла в ночной темноте, как вылетевшая в окно птица. Глухо закричала Олимпиада, ее крик потонул в рычании Зубова.

– А вы ведь и здесь оказались правы, – спокойно сказал Лавров Крушельницкому и подошел к окну, чтобы выглянуть в зияющую в стекле дыру. Там, в строительной люльке, болтающейся этажом ниже, в крепких мужских руках билась пойманная в силки птица. Анна. – Когда предложили принять меры предосторожности.

– Я помнил ее слова о мгновенной смерти. В данной ситуации единственный способ это сделать – воспользоваться преимуществами девятого этажа, – пожал плечами тот. – На то, чтобы это понять, моего профессионализма хватает.

– Что теперь будет? – спросил Зубов.

– Экспертиза, которая признает Анну невменяемой. Она останется в больнице. Надолго. Навсегда. Но будет жить. Рисовать. Кстати, те жуткие картины, которые хранятся в ее квартире, написала не настоящая Ева, а та, что жила у Анны в подсознании.