Маньяк Гуревич

 – Но приблизительно представляю.

У него просто времени не было вступать с ней в политические дебаты и рассказывать, как весь его класс принимали в пионеры на крейсере «Аврора». Просто не было времени: в разных концах города его ждали ещё двое больных. А то он бы рассказал ей всё о справедливом распределении благ и обязанностей, что вколотило в него социалистическое отечество. Рассказал бы, что в эту идеологическую мышеловку может попасться только очень глупая мышь. А среди приехавших достаточно мудрых поседелых крыс, которые за три версты обходят лозунги на этих вот давно потопленных аврорах.

Он обернулся к ней – с улыбкой и со шприцом в руке.

Старуха сидела на диване, являя лик Медузы горгоны, с близорукими глазами Фанни Каплан, хотя Гуревич понятия не имел, как та выглядела, впрочем, как и Медуза горгона. Стоя со шприцем в руке, он уставился на больную.

– Отвечай, что ты знаешь о нашей партии? – требовательно воскликнула она."

"Гуревич, который в своей комсомольской жизни сумел уклониться почти от всех политинформаций, от всех комсомольских собраний и проработок, с изумлением уставился на пациентку, к которой час добирался сквозь пробки и которую минуту назад созерцал во всём её увечном бессилии.

Старуха между тем поднялась на ноги, проковыляла, кряхтя, к круглому столику, где двумя шаткими стопками была навалена какая-то макулатура, и принялась сосредоточенно что-то искать, перетасовывать, отбрасывать на диван ненужное.

– Вот! – воскликнула наконец, протягивая Гуревичу какую-то брошюру.

– Я бы хотел сначала… – он показал на шприц, готовый в его руке.

– Это подождёт, – отмахнулась она. – Сядь и читай немедленно!

Гуревич, конечно, уже свободно говорил на иврите, а вот читал пока не слишком бегло. Не как первоклашка, нет, до третьего класса он, пожалуй, добрался. Однако терпеть не мог сам этот процесс, это вечное усилие по переворачиванию мозга справа налево. Затем надо было перефокусировать направление взгляда, привычную дорожку, по которой смысл фразы бежал перед глазами.

Но Гуревич был дипломированный психиатр, да и просто сострадательный человек. В своей больнице он славился отношением к страждущим, особенно к старикам. И потому сидел, в правой руке держа на отлёте шприц иглой вверх, левой придерживая на колене левацкую брошюру, и вертел головой, не успевая за мельтешащей по гостиной старухой. Ему это что-то мучительно напоминало.