Маньяк Гуревич

Банный обморок начисто вышиб из мужика сознание, а очнувшись в стылой смотровой среди прочих вялых фигур, он решил, что по-прежнему находится в предбаннике…

Машинально опустив руку в карман халата, Гуревич нащупал там нечто приятное на ощупь, извлёк пятёрку и ахнул. Показал её Тиме.

– Ух-ни-хрена-ж-себе! – обрадовался тот. – Поехали в «Пельменную», рубанём за здоровье благодарного клиента!"

"Так и поступили, посчитав пятёрку за справедливый трофей. Возвращаться на Вавиловых в эту метель даже самому благородному идиоту, типа Гуревича, не пришло бы в голову.

Спустя изрядное количество лет, сидя под пальмой на зелёном косогоре, в другой уже стране, Гуревич нет-нет да вспоминал мужика в той больнице на проветривании. Вспоминал жестокую вьюгу в канун Нового, 1984-го, года и прокуренную-протопленную, похожую на парнýю, столовку на Васильевском, где схомячили они с Тимой по две порции пельменей «Ленинградских».

А впереди, в безбрежном будущем переливалась морскими бликами жаркая парнáя жизнь, и стонали, чертыхались, ковыляли и падали такие разные, но такие похожие – в своих немочах и надеждах – его пациенты.

Железные старухи. Рождественский вертеп

Окончив институт, Гуревич бороду отпускать не стал: во-первых, она ему не шла, во-вторых, чесалась. Став доктором, он этого нового своего статуса вроде как и не ощутил: оставался задрыгой с длинным, слишком длинным, как считала мама, языком, который по-прежнему опережал здравую осторожность, и потому Гуревич по-прежнему влипал в самые дикие истории и сшибался с самыми дикими людьми, из столкновений выходя со значительными убытками – как физического, так и морального свойства.

Это касалось и пациентов.

За все годы «скорой езды» на своей подстанции Гуревич заработал одну-единственную благодарность. Зато стоила она многих алмазов в каменных пещерах, как поётся в известной всем арии индийского гостя.

Вообще, страшно вспомнить те бобины километров, которые Гуревич наматывал по вызовам за годы своих дежурств на скорой. Бывало, вызов поступал откуда-то с чёртовых куличек, и в зависимости от пробок, погоды и прочего общественного фактора скорая добиралась к пациенту слишком поздно.

В таком плотном рабочем режиме немалое значение имеет личность и характер твоего напарника. Колючий, языкатый и неудобный Гуревич в разные годы ездил с разными фельдшерами. Когда ездишь с фельдшером-мужиком, он носит за тобой сумку. Нелёгкую, между прочим, сумку. Её вытаскивают из «сумочной» на подстанции, а после возвращения бригады с вызова заносят обратно. Сумка должна быть под постоянным присмотром – там внутри много чего привлекательного для наркоманов и прочей швали.