Маньяк Гуревич

– Ну, Гуревич… – вздохнул, – ну ты и манья-ак!

Больница на проветривании

Как и все нормальные люди, Гуревич пытался увернуться от дежурства на Новый год. И потому охотно брал дежурства на тридцатое декабря. Под Новый, 1984-й, год тоже дежурил на тридцатое.

Страшная холодрыга была, минус восемнадцать, резкие порывы арктического ветра, метельная свистопляска… И чего, скажите на милость, в такую погоду людям дома не сидится?! Нет, как назло – вызовы шли один за другим. На сей раз вызывали в баню где-то на линиях Васильевского острова. Мужик там в обморок упал. «Приезжайте, милые, – бубнил диспетчеру сиплый голос, – заберите его, люди пугаются. Живой он пока… вроде»."

"Продрались они с Тимой сквозь вихри враждебные, вывалились из машины, вытащили носилки, бегут забирать мужика. Слава богу, одет он – видно, в раздевалке уже стало плохо. А картина ясная: поддал мужик, размяк от пара, ну и уплыл. Хотя признаки жизни стабильные, дыхание спонтанное, пульс хороший. В общем, вызов простой: забрать человека из общественного места и отконвоировать в больницу, чтобы не помер. Кое-как натянули они на мужика старенький полушубок, нахлобучили кроличью шапку, связались с диспетчерской: куда везти? Направляют в больницу на Вавиловых. «Так твою перетак, – комментирует Тима. – Туда ж целый час переться!»

Ну, делать-то нечего, люди мы подневольные, значит, едем… Мужик по-прежнему в отключке, хотя по-прежнему стабилен, и этот час пути растягивается до бесконечности. Вьюга такая, что, кажется, машина не едет, а просто раскачивается на дне гигантской кастрюли, выкипающей клочьями снежной пены. Так и чудится, что всю свою жизнь до самой пенсии Гуревич проведёт в машине скорой, с данным беспамятным пациентом.

Но всему на свете приходит конец, они подъехали к больнице. Гуревич всмотрелся сквозь адскую замять, сквозь кипящие снежные клубни и понял: дело нечисто. Больница вся тёмная, только на первом этаже теплится окно. Что за притча, писали в таких случаях классики…

Он выскочил из машины, запрыгал меж сугробов, оскальзываясь, едва удерживаясь на ногах, задыхаясь и кашляя от мороза, – глаза слезятся, тело леденеет буквально влёт и взвон: был бы птицей, упал бы с ветки.

Подбежал к дверям, подёргал – те на запоре.

Обледенелый Гуревич в куртке поверх халата принялся обоими кулаками барабанить-ломиться, приплясывая на крыльце и довольно громко подвывая.

Минуты через три дверь приотворилась, в щёлке показался фрагмент медсестры в разъезжающемся на животе халате; за кулисами этого необъятного халата угадывались трусы и лифчик – отдыхала, сердечная.

– Ну чего, чего колотить?! – крикнула она.