Маньяк Гуревич

А там их ждал салат оливье, какие-нибудь сосиски, огурчики, стопарик водки, бутыль шампанского, ну и торт, а что… На такие праздничные дежурства загоняли всех холостых, безответных – в общем, говорила Катя: «отпетых идиотов, вроде Гуревича».

На скорой в основном работали молодые доктора с водителями предынсультного возраста. Водители себе сами устраивали тихий Новый год. У них в машине – печка, телевизор маленький от антенны, все милые дела. Приехали на вызов, устаканились, а дальше доктору – докторово: тот вошёл в подъезд и сгинул, можно сказать, на час. Уж час как пить дать провозится. А водитель уютно себе празднует, смотрит новогодний «Голубой огонёк», чем-то закусывает."

"Так вот, новогодняя ночь, время праздничных застолий…

Девушки торопливо строгают на салат оливье морковь и картошку, телевизор готовит бой курантов и очередную правительственную речугу. Бригады возвращаются на станцию одна за другой. («Гости съезжались на дачу…» – этой пушкинской фразой папа из года в год встречал в дверях квартиры родственников и друзей, приглашённых на очередное празднование).

Вдруг минут за сорок до боя курантов – вызов. Соседки звонят: там тоже орёт телевизор, звучат возбуждённые голоса, что-то звякает, что-то хлопает. «Что?! Что?! Нельзя ли погромче?!» – «Эй, вы, потише, до скорой дозвонились!»… В общем, девицы-соседки обеспокоены, им кажется, что Лидии Марьяновне плохо. Дверь в её квартиру приоткрыта, и оттуда слышен плеск воды. «Так загляните же, чёрт возьми, и проверьте!» – «Ой, нет, мы бои-и-и-мся, – всхлипывает девушка. – Приезжайте скорее!»

И Гуревич, сердобольная душа, пожалев свою фельдшерицу Люду, прыгает в машину и выезжает на вызов один с водителем.

Дом старый, петербургский. Этаж пятый, значит, по высоте – как девятый. А лифта никто не приготовил, а лестницы высокие-крутые, на площадках – пустые ниши для сгинувших в революцию благородных статуй. На втором этаже даже два зеркала сохранились, на третьем – кусочек витража: бледная лилия в тусклом золоте поздней осени. Поднимается Гуревич на пятый, проклиная свою мягкотелость, своё желание выскочить добровольцем из любой шеренги. Дверь в квартиру действительно приоткрыта, и где-то там, в глубине, действительно журчит и льётся вода.

А Гуревич, повторяем, один, темно ему и неуютно. Некстати вспоминает он заветы доктора Гольца. Тот всегда с фонарём ездил – увесистым, на четырёх больших батареях. Говорил: обязательно надо такой иметь, мало ли что в подъезде тебя ожидает, может, света нет, может, наркуши подстерегают на ложном вызове, охотники за нашим чемоданчиком. Так в случае чего фонарём и отбиться можно.