Огненный тыл

Шубин обернулся – детские пятки сверкали в сиреневой дали, кучка детдомовцев бежала по просеке, замыкали отход воспитатели и, похоже, не особенно церемонились со своими питомцами.

– Мужики, отходим! – прохрипел Глеб. – Чусовой, прикрывай!

Разведчик лежал как-то боком, выставив автомат и не стрелял – сердце похолодело.

– Ребята, прикройте!

Глеб бросился к Чусовому, перевернул. Вокруг творился форменный ад – позицию противника заволокло дымом, в его пыли не разражались вспышки, мелькали силуэты. Бросаться в психическую атаку, особенно после гибели командира, дураков не было. Чусовой был неподвижен, на правом виске алела страшная рана – кожа срезана, кость разбита, ухо превратилась в лохмотья, из раскроенного черепа вытекала кровянистая жидкость, пузырилась, глаза разведчика были распахнуты.

– Витя, ты что?.. – Глеб повалился на колени, стал трясти товарища, сознание стало туманиться, дружеская оплеуха привела лейтенанта в чувство.

Климов схватил его за шиворот:

– Товарищ лейтенант, он мёртвый, пустые хлопоты. Бежим, пока остальные живы.

Вывалился из кустов Конторович, стал разряжать ППШ в облако дыма, разведчики попятились, не решаясь подставить противнику спину. К чёрту – развернулись и припустили со всех ног. Нет страшнее ощущения подлетающей к затылку пули.

– Ложись! – проорал Глеб, падая за подвернувшийся пенёк."

"В дыму копошилось немецкая солдатня – двое или трое уже были на просеке, залегли, стали подстреливать, их было больше, гораздо больше. Разведчики отвечали беспорядочным огнём, ещё несколько человек скатились с дороги, кто-то тащил пулемёт МГ 34, совершенно губительный в этих условиях. Сколько их там осталось – явно не более десятка.

– Мужики, давайте по кустам! – с хрипом выдавил Шубин. – На просеке нас перебьют к чертовой матери!

Он машинально обернулся – детей и след простыл, возможность их догнать становилась всё сомнительнее. Разведчики по одному откатились в ивняк, Шубин убрался последним, видел как эсэсовцы, введя непрерывный огонь, бросились на штурм. Все, кто выжил из колонны, уже находились на этой чёртовой просеке. Плана не было, остатки сообразительности уходили на то, чтобы выжить. Пули парабеллума девятого калибра крушили ивовые заросли, сбивали ветки, прорвали листву. Внезапно в грохоте возник диссонанс – советские ППШ звучат совсем не так, как немецкие трещотки. Грохнул взрыв – рваная пальба немецких автоматов утонула в очередях ППШ, стала жиденькой, потом оборвалась совсем.

– Эй, не стреляйте – мы свои! – прозвучал знакомый голос.

– Немцы где? – крикнул из соседних зарослей Климов.

– Гитлер капут!

Чудные же дела его, только Гитлер об этом, к сожалению, ещё не знает.