Пиранья

Ей всерьез показалось, что подруга сошла с ума – Юлька изящным жестом бросила телефон в сумку, висевшую на плече, и вдруг расхохоталась странным, звонким, каким-то русалочьим смехом – Лена всегда думала, что русалки смеются именно так. Воронкова кружила по бутику, поднимая вверх руки, вертелась вокруг себя и хохотала, хохотала, вызывая недоумение у продавщиц и посетителей. Лена выскочила из примерочной в наспех натянутом вечернем платье и пыталась остановить подругу, но та вырывалась и ничего не говорила, только все хохотала, хотя из глаз при этом текли слезы. Когда Лене удалось наконец схватить Юльку за руку и крепко врезать по лицу, та обижено захлопала ресницами, с которых черными ручейками стекала тушь, и растерянным голосом произнесла:

– Саши больше нет.

– Что?! – Даже не сразу поняла Лена, настолько чудовищными показались ей слова подруги.

– Саши больше нет, – повторила Юлька ясным, звонким голосом и вдруг захрипела, упала на пол и забилась в судорогах.

Приехавшая бригада «Скорой» забрала ее в психиатрическое отделение, откуда через трое суток она вышла притихшая, какая-то пришибленная и совершенно безголосая. Воронкова могла только хрипеть и произносить шепотом абсолютно невнятные фразы. Лена, тогда еще жившая с родителями, забрала подругу к себе, ночами просиживала у ее кровати, держа за руку. Она взяла отпуск на работе – отец помог, потому что и похоронами, и поминками, и самой Юлькой заниматься пришлось именно ей, Лене. После девяти дней Юлька немного пришла в себя, но голос по-прежнему не возвращался, ни о какой премьере уже речи не шло, все понимали, что на сцену в ближайшее время Воронкова не выйдет, и неизвестно, выйдет ли когда-то вообще.

Но Юлька справилась. Голос вернулся примерно через месяц, а через два она уже играла в спектакле, на премьеру которого не попала. Лена же до сих пор иногда во сне слышала ее голос – холодный, совершенно без эмоциональной окраски, русалочий…

Убрав всю траву вокруг Сашиной могилы, они помыли памятник и оградку, протерли лавку, положили цветы и немного посидели молча. Андрей отошел покурить, то и дело бросая на них тревожные взгляды."

"– Ну что, – произнесла Юлька, поднимаясь с лавки, – идем к Денису Васильевичу?

– Да, – эхом откликнулась Лена.

Навещать отцовскую могилу ей всегда было тяжело, как будто она ощущала вину за то, что он сделал. Много раз Лена прокручивала в голове обстоятельства того старого дела, которое ей пришлось снова поднимать, чтобы раскрыть убийство двух человек. Именно там она и нашла подтверждение тому, что Денис Васильевич Крошин в свое время поступился совестью ради денег. Лена порой очень себя за это ругала – возможно, прислушайся она тогда к просьбе отца отказаться от дела, и все сложилось бы иначе.