У ночи тысяча глаз

Их души покрылись шрамами — такие шрамы оставались у людей в средневековье, когда они верили в дьявола и черную магию. Шрамы, которые будут напоминать о себе до конца их дней. Когда-нибудь пройдет боль, исчезнут оцепенение и холод, но шрамы останутся. И каждый раз с наступлением темноты, когда их будут одолевать другие страхи, оставшиеся рубцы доставят жуткие муки.

Часы так и находились с ними в комнате. Обнаружилось, что гораздо лучше, когда они там стоят и вы их видите. Меньше мороки. Проблема решилась сама собой очень давно. И уже не ради него, но и ради них самих. Он бы уже не приставал к ним и ничего у них не спрашивал, для него даже эта стадия осталась позади. Теперь именно им нужно было знать время, держать ухо востро. Маятник, подобно загнанной золотой планете, ходил поблескивая взад и вперед за пленившим его стеклом. Между двумя черными стрелками оставалась тонкая щелочка. Было без двух двенадцать.

Казалось, будто на пустотелую деревянную поверхность падают капли: кап-кап-кап-кап.

Джин продолжала успокаивающе поглаживать ему виски, как рассеянная массажистка, которая массажировала так долго, что уже и забыла, сколько занимается этим, и не в состоянии остановиться.

Шон непокорно думал: «Черт побери! Ну почему ничего не происходит? Мне уже все равно, я согласен на что угодно! Почему лев не прыгнет в окно, почему по всей комнате не полетят стекла? Ну же, в эту самую минуту! Почему из тьмы, вон оттуда, не посыпятся градом пули и не убьют его, а заодно и меня? Да, даже и ее! Только бы закончилось невыносимое ожидание! Пусть же что-нибудь случится! — Он принялся беспокойно поворачивать из стороны в сторону дуло револьвера. — Довольно скоро мне придется стрелять, — предупредил он себя. — Придется как пить дать. И я лишь надеюсь, что хоть будет во что стрелять, а то ведь я не выдержу и начну палить куда попало. Я уже чувствую, как мною завладевает этот зуд». — Он опустил голову, приложил ко лбу руку и удержал ее там.

Тут вспомнил, что рядом с ним находится Джин, и снова взял себя в руки, пусть всего лишь на минуту.

Было уже без одной двенадцать. Белая щелочка между стрелками стала тонюсенькой как нитка. Человек с хорошим зрением все еще мог разглядеть ее. Близорукий увидел бы рядом две стрелки во всю их ширину. Цок-цок-цок-цок — лошади, запряженные в колесницу смерти, скакали на свой пост.

И вдруг фигура в кресле протянула к каждому из них по руке. Они уже считали, что Рид не в состоянии больше двигаться, но это, наверное, была последняя вспышка угасающего тела.

Раздался какой-то скрипучий звук, который уже не был голосом:

— Сейчас я должен попрощаться. Возьмите мою руку, сынок. Спасибо… за то, что оставались со мной до конца. Джин, дорогая, стань передо мной, поцелуй меня на прощанье. Я не могу повернуть голову.